Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
И я раскрывал уста и рассказывал о Крите, о моих родителях и о соседках, о войнах критян за свободу, о том, как принц Георгий ступил на критскую землю… Весь Крит был убран миртом и лавром, а старые вояки с длинными белоснежными бородами и телами, покрытыми ранами от сабельных ударов, склонившись, целовали руку греческому принцу… И сталкивались друг с другом, потому что слезы застилали им глаза… В другие дни я рассказывал ей об ирландке, о нашем подъеме на Псилорит, о том, что мы делали, оставшись одни в часовне, и о расставании…
– Но почему? Почему? – спрашивала удивленная графиня. – Разве она не дала тебе радости, бедняжка?
– И даже очень.
– Тогда почему же?
– Именно поэтому, графиня.
– Не понимаю.
– Радость была большей, чем нужно мужчине. Для меня в этом была опасность.
– В чем же здесь опасность?
– В одном из двух. Или привыкнуть к этой радости, чтобы со временем она истощила и опозорила меня. Или же не привыкать к ней, всегда чувствовать ее такой огромной, и погибнуть. Однажды, увидав пчелу, увязшую в меду, я понял это.
На некоторое время графиня погрузилась в раздумье.
– Ты – мужчина, – сказала она, наконец. – И потому у тебя на уме не только это. Ты думаешь и о другом. А мы, женщины…
В тот вечер мы не сказали больше ничего. Только молча смотрели оба на огонь, до самой полуночи.
Иногда она присылала Эрмелинду спросить:
– Может ли графиня нанести вам сегодня вечером визит?
Я тут же спускался, покупал сладости и цветы и ожидал ее. В назначенный час она робко, нерешительно стучалась ко мне, я спешил открыть, она входила, пунцовая от застенчивости, словно пятнадцатилетняя девочка, явившаяся на первое свидание. Некоторое время она не решалась заговорить, опустив глаза, и отвечала односложно, прерывающимся голосом. Сердце мое сжималось. Вот как возвращаются стыдливость и невинность! Вот как остаются они бессмертными у настоящей женщины, придавая ей безнадежный необычайно горький блеск в глубокой старости!
А в день отъезда она повисла у меня на шее и заставила поклясться, что я еще вернусь в Ассизу повидать ее.
– Только побыстрее, – сказала она, попробовала было засмеяться, но не смогла, и на глазах у нее выступили слезы. – Побыстрее, потому что я могу уйти…
Она никогда не говорила «умереть», только – «уйти».
Я сдержал слово. Через несколько лет я получил сообщение от ее духовника Дона Диониджи: «Приезжайте. Графиня уходит».
Я был тогда в Испании. Тут же послал телеграмму и отправился в путь.
Я пришел с целой охапкой белых роз. С дрожью постучал в дверь ее палаццо. Жива? Не жива? Открыла Эрмелинда. Спросить я не отважился и вручил ей цветы.
– Графиня ждет вас, – сказала Эрмелинда. – Она в постели, ходить больше не может.
Она сидела в постели. Ее причесали, принарядили, бледные щеки слегка подрумянили, шею повязали розовой лентой, чтобы скрыть морщины. Впервые я видел ногти ее накрашенными. Она протянула ко мне руки, и я бросился ей в объятия. Затем присел рядом с кроватью и стал рассматривать. Как красива была она еще в свои восемьдесят лет, сколько нежности и мучительной тревоги было в ее глазах!
– Я ухожу, – тихо сказала она. – Ухожу…
Я открыл было рот, чтобы протестовать, чтобы утешить ее, но она схватила меня за руку, словно прощаясь.
– Я ухожу, – снова прошептала она.
Стало темно. Эрмелинда вошла зажечь свет, но графиня не позволила:
– Не нужно, Эрмелинда. Не зажигай.
В полумраке я смутно видел, как сияет ее лицо, а глаза стали двумя большими отверстиями, заполненными ночью. Темнота сгущалась, и я чувствовал, что графиня молча, безнадежно уходит…
Через несколько часов, около полуночи, она ушла.
19. Мой друг поэт. – Святая Гора Афон
Трудно, очень трудно душе оторваться от тела своего – от мира. Горы, моря, города, люди: душа – осьминог, и все это – щупальца его.
Италия завладела душой моей, и душа моя завладела Италией, мы больше не расстаемся, мы стали единым целым. Нет в мире силы более империалистической, чем душа человеческая. Она захватывает, ее захватывают, и империя ее то и дело кажется ей тесной, она мучается и желает завладеть всем миром, чтобы вздохнуть свободно.
Таковым было мое первое целомудренное путешествие на Запад. Тогда я сразу не понял этого, но внутри меня начали рушиться границы провинции, и я увидел, что мир богаче, шире, чем одна только Греция, а красота, страдание и сила могут принимать и другие обличья, кроме тех, которые дали им Крит и Греция. Сколько раз, глядя на прекрасные тела, которые, словно бессмертные, сияют красотой на картинах Возрождения, я чувствовал, как невыносимая печаль и негодование овладевали мной из-за того, что тела, побудившие к созданию этих картин, истлели и стали прахом, ибо с быстротой молнии проносятся под светом солнца красота и слава человека. Две глубокие раны снова стали открываться во мне… После этого первого путешествия красота всегда оставляет на губах моих привкус смерти. Так душа моя обогатилась, обретя еще один источник бунтарства, потому как наивная юношеская душа не может легко примириться с тем, что красота подвергается унижению, и Бог не простирает над ней длань свою, чтобы сделать ее бессмертною. «Если бы я был Богом, то щедро раздавал бы бессмертие, – рассуждает юноша. – Я никогда не позволил бы умереть ни прекрасному телу, ни благородной душе. Что же это за Бог, который бросает в одну яму с нечистотами прекрасных и уродливых, храбрых и трусливых, а затем топчет всех их, без разбора, стопой своей, превращая во прах? Он или не справедлив, или не всемогущ, или вообще ничего не понимает!» И юноша, зачастую сам того не зная, втайне создает в душе своей нового Бога, дабы не посрамить сердца своего.
«Верите ли вы в бессмертие души?» – спросили как-то Ренана. «Я не вижу смысла считать бессмертным моего бакалейщика», – ответил лукавомысленный фокусник. И я тоже. Но я вижу смысл в том, что великие души не должны умирать, оторвавшись от тела.
Так, раненый, возвратился я в Грецию. Беспорядочно, не устоявшись, клокотали во мне духовное бунтарство и душевное волнение. Я не знал, что делать, хотел сначала найти ответ, мой ответ на вековые вопросы, а затем уже решить, кем быть. Если я не установлю прежде, какова цель жизни на земле, разве смогу я определить цель и моей малой, скоротечной жизни? – думал я. А если я не смогу определить цель жизни, как тогда буду я действовать?
