Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Однажды в бреду вспомнилась обитель Богородицы Златоступенной – критский монастырь, нависший над Ливийским морем. Что за день был тогда, как ласково светило весеннее солнце, как сверкало море, катящее волны в сторону Африки! И настоятель – крепкий, приземистый, с раздвоенной седой бородой, закрученными по-боевому усами, в приподнятом настроении, блистающий умом. Он водил нас по монастырскому кладбищу, показывая могилы монахов. Они были высечены в скале над морем: когда на море поднималось волнение, на черные деревянные кресты летели брызги, и потому высеченные там имена были уже изъедены. Мне не нравилось гулять среди могил, я хотел вернуться, но настоятель схватил меня за руку, сжал ее до боли и, засмеявшись, сказал: «Не бойся, парень! Говорят, что человек – животное, думающее о смерти. Нет! Человек – животное, думающее о бессмертии. Вот, взгляни!» Он остановился у открытой пустой могилы: «Это – моя. Подойдите, ребята, смелее! Она еще пуста, но тоже будет занята». Настоятель засмеялся. Он сам выдолбил себе могилу киркой в скале и плиту приготовил. «Поглядите, что я высек на ней. Нагнитесь, не бойтесь! Читайте!» Он опустился на колени, очистил высеченные в камне буквы от земли и прочел: «Эх, не боюсь я тебя, смерть!» Он посмотрел на нас, и все лицо его расплылось в улыбке. «Что мне ее, дуру, бояться?! Она – всего-навсего мул, который отвезет меня к Богу».
Думаю, часы бреда – из наиболее богатых часов в жизни человеческой, из наиболее свободных, обретших избавление от места, времени и логики.
Когда я смог выйти из клиники на свет, был май месяц. В парках цвела сирень, женщины носили прозрачные юбки в цветах, юноши и девушки тихо переговаривались под распустившимися деревьями, словно поверяя друг другу великие тайны. В тот вечер, когда я вышел, дул легкий ветерок, доносивший до меня запах женских волос и напудренных женских лиц.
«Это земля, – говорил я. – Это мир земной. Огромное наслаждение – жить, когда прекрасно работают пять органов чувств, когда открыты пять врат, через которые входит в тебя окружающий мир, когда можно сказать: “Земля прекрасна, я люблю ее!”»
Залитый солнцем мир наполнял меня волнением и нежностью, словно я только что родился. Казалось, я на миг спустился в царство мертвых, увидел там кошмары, содрогнулся, но открыл глаза и снова очутился среди знакомого святого света, и теперь вот шел среди деревьев и слышал смех и голоса людей.
Я шел медленно, еще чувствуя дрожь в коленях. Приятное головокружение, словно утренний туман, многоцветный и нежный, обволакивало мое сознание. А сквозь туман этот видел я наполовину осязаемый, наполовину сотворенный из грезы мир. Перед мысленным взором моим явилась икона, виденная когда-то не помню уже в какой церкви. Изображение было разделено на два уровня: на нижнем – светлокудрый и могучий Святой Георгий верхом на буйном белом коне пронзал копьем ужасное чудовище, которое извивалось, пускало пену и разевало ярко-красную пасть, намереваясь сожрать святого, а на верхнем уровне происходило точь-в-точь то же сражение, только Святой Георгий, конь и чудовище были из легкого облачка, которое, казалось, вот-вот рассеется и исчезнет в воздухе. Этот верхний уровень картины мироздания и видел я сквозь туман, передвигаясь на совсем слабых ногах по паркам и улицам Вены, боясь, как бы не подул ветер и не развеял эту картину.
Разве мог я знать, что через несколько дней ветер подует и все развеет!
Вена – обворожительный изящный город, о котором вспоминаешь всегда, как о любимой женщине. Прекрасная, легкомысленная, кокетливая, она умеет одеваться, раздеваться, отдаваться, изменять без ненависти и без любви, – играючи. Она не ступает, а танцует, не кричит, а поет. Она раскинулась навзничь на берегах Дуная, принимая на себя дождь, снег, солнце. Смотришь на нее, – она позволяет видеть себя всю, – и говоришь: Талия, Эрато, Эвфросина и Вена – вот четыре Хариты.
В первые дни после моего возвращения к жизни я наслаждался этим смеющимся городом, а вместе с ним наслаждался светом, запахом земли и человеческими голосами. А еще больше – прохладной водой, вкусным хлебом и фруктами… Я закрывал глаза у себя на балконе и слушал, как гудит мир. Мир представлялся мне ульем, полным пчел-тружениц, трутней и меда, а весенний ветерок – нежной, освежающей рукой на лице моем.
Но постепенно, по мере того, как тело мое крепло, а душа снова обретала узду свою, вся эта жизнерадостность стала казаться мне слишком поверхностной, слишком хорохорящейся и противоречащей глубочайшим моим потребностям. Все мужчины и женщины здесь словно заливались смехом от щекотки. Мне же человек представлялся тогда метафизическим животным, а смех, беззаботность и веселость – предательством и бесстыдством. Я мысленно возвращался к отцу, который, сам не зная почему, считал смех позором. Я же знал почему. И это был единственный шаг, на который сын сумел продвинуться дальше, чем отец.
Внутри меня стал все яснее звучать строгий, беспощадный голос любимого трагического пророка. «Не стыдно ли тебе? – рычал этот голос. – Это ли твой львиный разум, вскормленный мною? Не велел ли я тебе отвергать утешения? Надеются только рабы и малодушные. Прими же решение. Мир – западня Лукавого, западня Бога, не бросайся на приманку, лучше умри с голоду!» И затем – тише, доверительно: «Я не сумел, я проявил малодушие, – сумей же ты!»
А иной раз голос этот звучал как полное иронии шипение: «Что это ты хорохоришься, возглашая: “Что есть самое трудное? – Этого я желаю! Какая вера не приемлет утешения? Эта вера – моя!”? А сам ты, трус, напиваешься тайком в тавернах надежды – в церквях? Согнувшись, поклоняешься ты Назорею и попрошайничаешь с протянутой рукой: “Спаси меня, Господи!” Выйти в одиночестве на путь свой и иди вперед до конца! В конце пути найдешь ты бездну, загляни в нее. Только одного требую я – смотреть в бездну, не поддаваясь панике. Ничего другого я от тебя не требую. Это сделал и я, но разум мой тронулся. Ты же сдержи разум непоколебимым, превзойди меня!»
Таинство дивное и непокорное – сердце человеческое. Оно есть разбитый сосуд со всегда открытой горловиною: даже если все реки земные изольются в него, все равно останется он пустым и жаждущим. Величайшая надежда не наполнила его, – наполнит ли величайшее отчаяние?
Туда и толкал меня безжалостный голос. Я подозревал, по чьим стопам желал он направить меня. Они шагали
