По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
После этого националисты крупными силами перешли в наступление. С пятнадцатого по двадцать первое октября пришлось вести с ними беспрерывные бои в Гриве, Люшневке, Карасине, Серхове, Холузье и Холузийской Вульке. В это время как раз и пришла ко мне связь от первой бригады. Наши хлопцы не собирались отступать, и это отразилось почти во всех письмах.
«Живем пока не скверно, — писал Кратюк, — только за последние несколько дней стали нас беспокоить с двух сторон — фрицы и националисты. Нам, конечно, трудно, но держимся на нашем насиженном месте. Надеемся удержаться».
Та же мысль и в письме Воронова:
«Работа у нас идет с еще большей силой, врагов стало столько, что не перебить — лезут и лезут. Но у нас нет паники. Только одно: оружия, оружия и оружия. И тогда будем бить врага так, что некуда будет ему деваться».
П. Носов прислал «Партизанскую-диверсантскую» — нехитрую песню, сложенную им еще в августе при выполнении одного из боевых заданий, когда у партизан бывает много свободного времени. Пелась она на общеизвестный мотив «Идем, идем, веселые подруги», автор даже в тексте сохранил кое-что из слов Лебедева-Кумача. И прислал он ее не из авторского тщеславия, а потому, что она полюбилась первой бригаде именно в эти трудные дни. Вот ее текст:
Прощай, отряд. Уходим на заданье.
Страна, как мать, зовет и любит нас.
У нас гранаты, мины и винтовки,
И чуткий слух, и зоркий меткий глаз.
Припев:
Мы отрядами партизанскими
Крепко бьем в тылу врага.
Под поезд вражеский мину сильную
Везде поставит смелая рука.
Сквозь сеть врагов тропинками глухими,
Подобно змеям, проползем везде.
Нас не поймать. Гранатами своими,
Стальной винтовкой путь пробьем себе.
Пришли в отряд, и встреча интересна,
Мы командиру доложили все:
«Заданье ваше выполнили честно,
Давайте мины, понесем еще».
Самый последний момент этой борьбы отражен в письме Виноградова:
«Вчера противник выбил изо всех деревень наши и федоровские заставы. Я вот пишу, а слышны разрывы мин, и, что будет дальше, неизвестно. Но пока сдавать свой родной лес не думаем…»
Как видно из этих писем, настроение было бодрое, но силы были слишком неравные и боеприпасов у партизан не хватало. 22 октября наша первая бригада и соединение Федорова-Черниговского вынуждены были с боями отойти на восточный берег Стыри.
Комбриг Анищенко прислал мне довольно подробное донесение об этом, а комиссар Кратюк — «Седой капитан» — в своем очередном послании, посвященном главным образом личному вопросу, только упомянул об этом мельком и таким тоном, словно старался смягчить неприятное впечатление:
«Наши общие дела пока не совсем скверные — стоим в новом районе по соседству с крепким соседом (он подразумевал Федорова-Черниговского). Проводим в жизнь Ваши указания в отношении реорганизации. Наш народ чувствует себя хорошо. Настроение бодрое. Кормим народ прилично. С населением взаимоотношения хорошие».
Я перечитал: «…дела не совсем скверные… крепкий сосед… настроение бодрое… взаимоотношения хорошие…» Да… А лагеря-то пришлось оставить. Холузью вместе с партизанской мельницей пришлось бросить. Цивильные лагеря снова пришлось вывозить, да еще и неизвестно, как с этим справились… И это — «не совсем скверно»!
А тут еще было письмо Е. Г. Дармостук, почти целиком посвященное вопросам партийной работы, только несколько строк уделила Екатерина Георгиевна личному своему несчастью:
«…и сообщаю Вам, что меня постигло еще одно горе. Не зажила старая рана, как уже есть новая, — не стало у меня Аллочки: пропала во время перестрелки… Но для меня очень тяжело то, что не нашлось ни одного человека, который помог бы поискать. Я сама бродила несколько часов по лесу, но не нашла…»
Невольно сопоставив эти два письма, я продиктовал радиограмму Анищенко: во что бы то ни стало отыскать девочку.
К счастью, Аллочка не погибла и не пропала. Что же произошло? Екатерина Георгиевна все время была на линии огня и, конечно, не могла водить за собой дочь, не могла присматривать за ней. Она знала: Аллочка уже привыкла к партизанам, завела друзей, в трудную минуту есть кому о ней позаботиться.
Бригада вела тяжелые бои, отступала, больше суток никто не смыкал глаз, и Аллочка тоже. Националисты, от которых партизаны все еще не могли оторваться, не прекращали огня. И вот один из бойцов сказал девочке:
— Иди-ка вон туда, ложись под сосенкой и не высовывайся. А то ведь пуля — дура, кого не надо заденет.
Аллочка улеглась, замаскировалась в укромном уголке. А день был теплый, солнечный. Усталость давала себя знать… Девочка задремала. Партизаны отходили, и в суматохе никто не вспомнил, никто не подумал разбудить ее.
Проснулась она от холода, огляделась и не сразу поняла, где находится, а когда поняла, испугалась. Кругом была черная ночь. Шумел ветер, какие-то шорохи бродили по пустому осеннему лесу. Сжавшись в комочек и поминутно вздрагивая, она прислушивалась и думала: «Значит, партизаны ушли. Значит, она одна в лесу, где только холод, да ветер, да, наверно, дикие звери. Кабан затопчет, волк разорвет… Спрятаться! Залезть на дерево!..»
Не замечая царапин и ушибов, на ощупь вскарабкалась она на сосну и снова прислушалась. Лес шевелился — чужой и враждебный. Казалось, что он оживает, что чьи-то недобрые глаза видят съежившуюся на дереве девочку, что не ветки, а чьи-то лапы тянутся к ней в темноте. Так бы вот и закричала, но это еще страшнее. Так бы вот и спрыгнула вниз и убежала бы, если бы знала, куда бежать.
И вдруг сквозь враждебные шорохи раздалось
