По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Снова пел петух, и ему отвечал другой, и девочка через кусты и кочки торопливо пробиралась на петушиное пение, как на голос друга.　

На лесном хуторке, к которому она вышла, бросилась на нее со свирепым лаем большая собака. Вот уж тут и Аллочка закричала диким, не своим, пронзительным голосом.　

Из крайней хаты на крик вышла женщина.　

— Хто тут? — Замахнулась на собаку: — Цыть, скаженный. — И только тогда разглядела в темноте девочку. Удивилась: — Видкиля ты взялась, махонька?.. Одна?.. Ну пидем до хаты…　

* * *

Тяжелые бои и отступление за Стырь не могли не отразиться на настроении бойцов первой бригады. Недовольство росло. А тут еще организационные перемены. Началось с командования. Я уже упоминал, что Перевышко стал у меня начальником штаба, а Магомет еще раньше отправлен был в Цуманские леса с задачей объединить действовавшие там мелкие отряды Алексеева, Корнева, Мачулы и Дудки. Бригаду возглавил Анищенко, обязанности комиссара, вместо больного Мисника, выполнял Кратюк. Перемещались и другие командиры, и, самое главное, перестраивались отряды, проводилось нечто вроде «сокращения штатов» административно-управленческого аппарата. Подрывное дело и разведка не требует много людей, а отряды разрослись, разбухли, много в них стало свободных рук. Если раньше мы должны были принимать всех — людям некуда было идти, кроме наших отрядов, — то теперь рядом с нами появились областные партизанские соединения, не имевшие узкой специальности подрывников. Первой бригаде дано было указание снова пересмотреть списки, тщательно проверить людей, с тем чтобы из наиболее опытных подрывников сформировать отряды по 100–150 бойцов в каждом. Кроме того, необходимо было создать два рейдовых отряда по 25–30 человек для разведки и захвата «языков». Я даже наметил командира одного из этих отрядов — Жидаева. Остальных — тех, кого мы не могли использовать, и особенно стариков, многосемейных, женщин, невооруженных (были еще у нас и такие) — передать соединениям Бегмы и Федорова-Черниговского. Им же передавали мы и цивильные лагеря.　

Все это делалось для того, чтобы улучшить работу, усилить активность, поднять дисциплину, но на первых　порах, как это часто бывает, реорганизация бригады вызвала новую волну недовольства, новые нарушения дисциплины и даже что-то вроде склоки, хотя, казалось бы, само понятие «склока» неприменимо в военной обстановке. Много я получил тогда писем, рапортов и донесений с самыми разнообразными жалобами, обвинениями, разоблачениями и оправданиями. Я внимательно вчитывался в эти противоречивые документы, стараясь ухватить основное звено, доискаться, в чем же все-таки кроется корень зла. И, кажется, доискался.　

Василенко, продолжавший выполнять обязанности «начальника бдительности», писал:　

«…Еще сообщаю, что имеются в бригаде горе-герои, по отношению к которым нужно принять самые строгие меры военного времени. Это — Плющев, Щукин, Грачев, Беляев, Воронцов. Эти люди в ночь с третьего на четвертое и с четвертого на пятое, достав нелегальным путем водку, устроили пьянку с 24.00 до 3.00. Напившись, они открыли свое заседание, где решали, нужно ли командование в «партизанке». После некоторого обсуждения они решили, что «пока, давайте, оставим командование». Плющев, стуча в грудь, начал доказывать, что на нем и на них держится партизанщина. Эти люди окончательно распоясались, потеряли облик красного партизана, превратившись в пьяниц, грубиянов и матерщинников…　

…По-моему, к этим отдельным «героям»-одиночкам, которые окончательно развинтились и тем самым влияют на остальную массу, нужно будет принять самые строгие меры военного времени».　

Командир отряда Жидаев прислал ко мне одного из таких же «героев» с запиской:　

«Направляется в Ваше распоряжение боец Громов, так как он потерял человеческий облик и наше воспитание на него не влияет. Громов заявляет, что для него все безразлично, и употребляет спиртные напитки в большом количестве. Подробности расскажет Виноградов. К Громову нужно принять самые строгие меры».　

Обиднее всего было то, что этих «героев» мы хорошо знали как бывалых партизан, прошедших с нами через все бои и невзгоды. И никаких особенных проступков за ними не числилось. А теперь пьют, безобразничают, бахвалятся.　

Пространное письмо прислал начальник штаба одного из отрядов, носивший у нас кличку Моряк. Он был в обиде на то, что на руководящие посты в отрядах и в бригаде ставят «примаков», по два года сидевших в селе, ничего не делавших, а теперь объявляющих себя старшими политруками и капитанами, а также «казаков», кричащих на людей. Моряк сетовал, что старые партизаны вынуждены подчиняться этим людям.　

И как бы ответом на это прозвучала обида и в письме Кратюка:　

«…Иногда очень трудно удержать «старые нервы». Если некоторые наши люди, ударяя себя в грудь, на всех перекрестках кричат о своем партизанском стаже, то по сравнению с ними я таки старше — партизанил еще тогда, когда их и в проекте не было, так что мои нервы немного больше измотались».　

Так вот в чем дело! Это спор «стариков» с «молодыми». Ведь и в армии, и даже в мирное время старослужащие зачастую смотрят на «молодых» свысока: мы, мол, все знаем, мы все умеем, а вы еще и пороху не нюхали. И так же вот выдвижение «молодых» рассматривают они как личное оскорбление. В партизанских условиях, где дисциплина не так строга, это еще заметнее. И порой «старики» слишком уж кичатся своим стажем, хотя боевой счет у них и меньше, чем у некоторых «молодых». А в первой бригаде спор «стариков» с «молодыми» еще более обострился в связи с возросшими трудностями: люди нервничают после отступления и готовы на ком угодно сорвать свою злобу.　

Само собой разумеется, что понятия «молодой» и «старый» употребляются в данном случае не в смысле возраста, а для обозначения партизанского стажа. Моряк или, скажем, тот же Плющев считают Кратюка «молодым», потому что он появился в наших отрядах сравнительно недавно, а Кратюк, наоборот, себя считает «стариком», а их «молодыми», потому что он еще в гражданскую воевал за советскую власть. С одной стороны — ворчание, с другой — начальственный окрик; в результате Плющев, напившись с горя, восхваляет свои былые подвиги. Это, конечно, непростительно, но мне, по крайней мере, ясна, как говорят медики, история болезни. Вот только Кратюк — он иной раз держит себя не как комиссар, а как заместитель командира по строевой части. А ведь он — старый член партий, участник гражданской войны, был на ответственной советской и газетной работе. И у нас он неплохо поработал с Борисюком в