Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
– Да пусть уж лучше симулируют, чем штампуют гранаты.
– Поэтому-то я и выдаю им эти чертовы справки, за которые меня рано или поздно повесят! – Райнер расхохотался и запустил двигатель. – Поехали, по пути подвезу тебя домой. Я почему хотел заглянуть – вчера пришла открытка от вашей Людхен.
– Ах, и тебе! Мы тоже получили. А что в твоей?
– Текст ужасно конспиративный! Благодарит за лекарства, выражает надежду на полное выздоровление в деревне и просит передать «соседям по палате» сердечный привет. Что я и делаю.
– Благодарю. Наконец-то хоть она в безопасности…
Профессор вынул портсигар, но едва успел достать сигарету, как Райнер выхватил ее у него из пальцев и сунул себе в верхний кармашек пиджака.
– Не в моем присутствии, – сказал он строго. – Угодно тебе продолжать травиться – дело твое, но я, как врач, видеть этого не могу…
– Помилуй, это грабеж, – запротестовал Штольниц, – ты ведь сам ее выкуришь!
– Естественно, выкурю! А что ты хочешь, чтобы я с ней сделал? Но если эту отраву употреблю я, эффект будет не таким разрушительным – мой организм моложе… Кстати, какие у тебя планы на сегодняшний вечер?
– Ровно никаких. Даже радио не могу теперь послушать – приемник сломался.
– Давно пора, а то ты дослушался бы со своим «бум-бум-бум»… Я почему спрашиваю: как раз сегодня вечером у меня никаких срочных дел и есть бутылка отличного «мартеля»… презент от одной дамы из штаба Альвенслебена. Поэтому, если ты не против, мы ее вместе и разопьем. Только скажи Ильзе, чтобы ни о чем не беспокоилась, я привезу и кое-что из еды.
– Мерси, то и другое будет весьма кстати. Хорошего коньяка я не пробовал уже сто лет.
– Вот и отлично, сегодня попробуем… Надеюсь, гестаповские феи ничем его не сдобрили. И кстати, пока мы с глазу на глаз… – Фетшер притормозил на перекрестке и глянул на часы. – При Ильзе мы этой темы касаться не будем, поэтому скажу сейчас…
– Это касается Людхен? – встревоженно спросил Штольниц.
– Это касается тебя. Послушай, Ахим! У меня, конечно, связи довольно обширные… даже, как видишь, в СД. Но не станем обольщаться – все они весьма ненадежны. Я совершенно не уверен, что в случае чего сумею вовремя предупредить об опасности… не говоря уже о какой-то реальной помощи потом, если, не дай бог, они все-таки до тебя доберутся…
– Помилуй, Райнер, я трезво оцениваю пределы твоих возможностей.
– Прекрасно! Очень рад, что ты разумно подходишь к этому вопросу. Но тогда позволь спросить – какого же ты черта так упорно отказываешься уехать?
– Мы ведь уже об этом говорили, – не сразу отозвался профессор. Машина нырнула под железнодорожный мост и выехала на Максштрассе. – Я не чувствую себя преступником, чтобы бежать, это первое…
– Ты что же, не знаешь случаев, когда честным людям приходится бежать от преступников?
– И потом, – продолжал профессор, пропустив слова друга мимо ушей, – мне действительно трудно отсюда уехать… Я всю жизнь прожил в этом городе, я его люблю, я предпочитаю умереть здесь, чем скитаться бездомным бродягой. Да и куда убежишь… Гёрделера тоже арестовали, ты читал?
– Читал. Интересно, получит ли эта стерва свой миллион.
– Да, и успеет ли истратить. Но главное, Райнер, в другом: я просто устал жить, понимаешь. Только вот Ильзе… Но она оказалась куда сильнее, чем я думал. Что же до меня, то не вижу смысла прилагать столько усилий. Ради чего? Когда-то я боялся не дожить до конца этой мерзости, а сейчас у меня нет ни малейшего желания присутствовать при конце. Главное, что он уже предрешен…
Глава 4
Она не считала ни дней, ни недель, время текло сплошным серым потоком, она даже утратила привычку смотреть на часы. Да это было и не надо: жизнь в усадьбе подчинялась раз навсегда заведенному рабочему ритму – хозяйка будила их затемно, надо было готовить корм скоту, резать, мешать, запаривать, разносить по яслям и кормушкам, потом чистить стойла, готовить завтрак, после завтрака мыть посуду, готовить к отправке на завод молоко утреннего удоя, мыть бидоны, готовить обед, потом снова мыть – готовить – разносить – убирать – чистить – до самого вечера, когда едва хватало сил добраться до чердачной каморки и спать мертвым сном до новой побудки оглушительным стуком в дверь. Правда, кормили работниц не скупясь, сытно и вкусно.
Здесь и впрямь никого не интересовало, знает ли она крестьянскую работу, да ее работа и не была, строго говоря, специфически крестьянской, к тому времени, когда «Гертруда Юргенс» приехала в Мариендорф, полевые работы уже в основном завершились, кончали убирать свеклу, но этим были заняты мужчины, два пленных поляка и молодой батрак из местных, не взятый в армию по причине слишком уж явной придурковатости. Работать в поле было бы, наверное, если не легче, то, во всяком случае, приятнее – все-таки на свежем воздухе, а здесь, в упрятанных под общую крышу хозяйственных помещениях, было холодно, сыро от постоянно мокрых цементных и кафельных полов, сквозняками несло запахи хлева и коровника. Словом, каторга. Единственным, за что Людмила была благодарна судьбе, оказалась постоянная усталость, наглухо выключающая мысли и чувства.
Лишь воскресенья оставались вехами, помогающими как-то ориентироваться во времени, но Людмила не помнила точно, сколько их уже здесь прошло – то ли шесть, то ли восемь. Работы по воскресеньям было меньше – пренебрегали послеобеденной уборкой и мытьем посуды, – правда, все это соответственно увеличивало количество работы в понедельник; Людмила подумала однажды, что отсюда, вероятно, и пошло известное выражение о «тяжелом дне». А воскресенья были тяжелы другим: тоской. Вот когда она познала, что такое настоящее одиночество! В усадьбе, кроме нее, работало еще трое беженок, но они все были из Гамбурга (приехали сюда после прошлогодних бомбежек), держались вместе и на нее смотрели косо – возможно, опасались, что появление еще одной эвакуированной каким-то образом скажется на их собственном положении. Что касается местных крестьянок, то они вообще терпеть не могли «чужаков», в этой злобной неприязни было что-то первобытное, дикое – так, наверное, могли щетиниться на все чуждое обитатели какого-нибудь древнего городища. Если в будни Людмиле приходилось общаться с другими хотя бы по работе, то по воскресеньям она оставалась совершенно одна, и это было самым трудным. Именно в эти свободные и одинокие часы ее одолевали воспоминания настолько мучительные, что она с нетерпением ждала вечера – поскорее бы лечь, закрыть глаза, провалиться в сон, как в небытие…
Она не могла даже читать. Томик Лермонтова был
