Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
Это воскресенье оказалось восьмым, Людмила подсчитала наконец, сопоставив дату своего приезда в Мариендорф со штемпелем на повестке. Повестку привез на своем облупленном красном велосипеде старик-почтальон Фицке, она была из аугсбургского центра по регистрации и распределению беженцев и составлена в суровых выражениях: «С получением сего Вам надлежит незамедлительно явиться…» – Людмила даже испугалась, но потом сообразила, что текст стандартный и отпечатан в типографии, а от руки вписаны лишь ее имя и дата. Это несколько успокаивало, свидетельствуя о массовости мероприятия, – вряд ли таким образом арестовывают. Скорее всего, спохватились и теперь пошлют куда-нибудь на военный завод. А, какая разница.
Она показала повестку хозяйке, фрау Каспар; та, по обыкновению, проворчала что-то насчет бездельниц, которые жрать жрут, а работать не работают. Строго говоря, можно было и не отпрашиваться, вызов носил явно официальный характер, – но к чему лишние конфликты? Местный поезд проходил здесь после обеда; Людмила решила ехать сегодня же, чтобы переночевать в лагере и завтра с утра выяснить, в чем дело.
В пять вечера она была уже в Аугсбурге. Беженский лагерь находился довольно далеко от станции, на берегу Леха, рядом с хлопкопрядильной фабрикой и газовым заводом, но Людмила пошла пешком, чтобы отдышаться после переполненного вагона. Лагерь выглядел еще более уныло, чем тогда, в августе; под низким октябрьским небом серые бараки и аккуратно посыпанные шлаком дорожки наводили тоску. У доски объявлений торчал с меланхоличным видом красивый долговязый мальчишка лет семнадцати – некто Гейм, эвакуированный из Берлина сын чешско-австрийского фабриканта. Звали его Ян-Сигизмунд, но сам он представлялся по-английски – Джон.
– Какая приятная неожиданность, – произнес юный красавец, томно поднимая брови. – Рад видеть вас, мадемуазель Юргенс! Как буколическая жизнь на лоне природы?
– Что ж, там хоть не бомбят. И питание нормальное.
– Весьма существенно то и другое, я бы сказал. Как вы наладили отношения с туземцами из племени баюваров?
– Никак. А почему – как ты их назвал – баювары?
– Это не я, Трудхен, это римляне их так назвали. Еще в то время, когда Август Октавиан пытался приобщить эту публику к цивилизации – как оказалось, совершенно безуспешно. Видите ли, я имел возможность наблюдать жизнь и повадки плебса в нескольких странах Центральной Европы… Вообще, зрелище неприглядное. Но смею вас уверить – хуже всего это выглядит именно здесь, в Баварии.
– Ты думаешь?
– Я знаю, поскольку мог сравнить. Баварский плебей, Трудхен, это ведь не просто плебей, – это плебей в квадрате, в кубе, это квинтэссенция самой идеи плебейства как такового. Ужасно! Между нами говоря, подозреваю, что именно он и является тем самым «недостающим звеном», которое так долго и безуспешно ищут антропологи…
– Недостающим звеном?
– Ну да, между последней обезьяной и первым человеком.
– Ах вот ты о чем. Это, пожалуй, интересная мысль, Джонни. Скажи, а почему ты до сих пор околачиваешься здесь, в лагере?
– Еще два дня, и вы бы меня здесь не застали. Я уже нашел себе комнату в самом центре – на Катариненгассе, рядом с домом Фуггеров. На работу будет совсем близко, через железную дорогу…
– Куда тебя направили?
– На так называемый завод сельскохозяйственных машин – военный, естественно. Отвратительное место. А вас что привело назад, в эту юдоль слез?
– Я получила повестку, – сказала она. – Интересно, что это может быть?
– Понятия не имею, – лениво отозвался он. – Вы же знаете, неисповедимы пути бюрократии. Какая-нибудь проверка, вероятно.
– Ты думаешь? А я так испугалась, что даже не сообразила, что сегодня воскресенье и канцелярия в лагере закрыта. Здесь сейчас есть свободные койки? Мне придется переночевать, не ехать же обратно.
– У нас свободных мест много, а как в женских бараках – не знаю. Однако холодает, пойдемте в кантину, там сейчас никого нет, можно посидеть и поговорить…
В кантине действительно было почти пусто, только в одном углу сидели с вязанием несколько пожилых женщин, а в другом играли в шахматы двое стариков. Здесь по-прежнему держался неистребимый запах эрзац-кофе, дезинфекции и бульонных кубиков «Магги», и те же плакаты пестрели на стенах: «Победа или Сибирь», «Тсс – враг подслушивает», «Свет в окне – бомба на крышу». По обеим сторонам окошка, через которое с кухни подавали еду, висели инструкция по борьбе с зажигательными бомбами и еще один плакат, где небритый Коленклау в бандитской кепчонке утаскивал мешок наворованного угля, а еще более гнусный с виду Грошендиб, оглянувшись с циничной и явно пораженческой ухмылкой, нелегально включал в электросеть огромную плитку. Словом, и тут все было как прежде.
– Да… вот так и существуем, – философски заметил Гейм. – Европа двадцатого века, докатились… И ведь были благодушные ослы, искренне веровавшие в разум, прогресс и благодетельные плоды просвещения.
– Война скоро кончится, теперь уже недолго.
– Ну и что? Вы чего-нибудь ждете от конца войны? Я – нет. Разве что перестанут убивать так уж открыто, а в остальном… – Он не договорил, пожал плечами. – Весь ужас в том, Трудхен, что к лучшему наш мир уже не изменится, кто бы ни победил в этой бессмысленной потасовке. Все они сто’ят друг друга, поверьте; я теперь так понимаю беднягу Меркуцио – «A plague a both your houses», – помните?
– Вспомню, может быть, если ты скажешь это по-немецки.
– «Чума на оба ваши дома» – вот как это звучит по-немецки. Ладно, я тогда оставлю вас на минутку – пойду разыщу Гудрун, пусть позаботится о ночлеге…
– Разыщешь кого? – не поняла Людмила.
– А я тут завязал полезное знакомство… с одной местной активисткой. Довольно милая девчонка, к сожалению слегка помешанная на почве бомбобоязни, – беженка из Вартегау, в пути потеряла своих, – словом, обычная история. Сейчас я
