По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
По ее тонкому, правильно очерченному лицу, по темным глубоким глазам никак нельзя было предположить, какой это вредный и жестокий человек. А ведь она этими самыми глазами видела весь ужас, всю грязь фашизма, знала, что делает, да еще старалась выслужиться перед начальством.
Я спросил:
— Как же вы пошли на такую работу, на службу к врагам, которые уничтожают, хотят стереть с лица земли весь еврейский народ?
— Они мне жизнь обещали спасти… И я уж давно. Я уж привыкла. Куда я пойду?
Да, так вот и бывает: начинается слабостью, трусостью, а потом привыкают. Ради жалости к себе самому становятся безжалостными ко всему человечеству.
Шпионку расстреляли. И вскоре из Ковеля сообщили, что поток свежих сведений о наших отрядах прекратился. Это было новым уроком, новым повторением старой истины: знакомство с неизвестными женщинами, бестолковый флирт и пьянка — худшие враги партизан.
Освобождение Ровенщины
Зимой 1944 года в наших районах появлялись все новые и новые партизанские отряды. Они шли на запад впереди наступающих частей Советской Армии, некоторые из них уже не в первый раз переходили линию фронта. Чтобы яснее была обстановка, надо добавить, что в некоторых местах — в лесном и болотном бездорожье — линии фронта, строго говоря, уже не было. От Олевска, занятого нашими, под самый Ковель можно было пройти, не встречаясь с фашистами. Сквозным коридором километров на двести протянулся с востока на запад партизанский край. А. Ф. Федоров как-то сказал: «Партизаны прорубили окно в немецкой обороне». И это было верно.
Частыми гостями стали теперь у нас фронтовики — бойцы и офицеры регулярной Советской Армии, и у партизан наладилось активное взаимодействие с ними. Армейские разведчики получали от нас ценные сведения, а если надо было добыть «языка», наши хлопцы вместе с ними шли на операцию, служили проводниками, помогали своим опытом. Встречались мы и с интендантами. Да и они проникали теперь во вражеский тыл, и с ними у нас тоже была деловая связь. Интендантам нужны были лошади, нужен был скот, партизанам — оружие, обмундирование и обувь. Особенно — обувь. Зима, как назло, стояла мягкая, больше выпадало дождя, чем снега; раскисшие вязкие дороги наша обувь недолго выдерживала.
Постоянные встречи с воинами регулярной армии отразились даже на внешности партизан. Люди стали строже смотреть за собой: многие подшивали к своим поношенным гимнастеркам и кителям белые подворотнички; появились партизанские командиры в погонах — не только фронтовых, но и золотых. Правда, на гражданских пиджаках выглядели эти погоны не так уж эффектно, но командиры наши гордились ими, высоко поднимая блестевшие золотом плечи. Год назад, когда вышел указ о ношении погон, Камышанский насмешливо проезжался насчет «золотопогонников», а теперь и он нацепил погоны младшего лейтенанта и гордился ими не меньше других.
Много молодежи призывного возраста отправили мы в это время на Большую землю, выполняя на оккупированной территории функции военкоматов. Много наших товарищей переключилось на работу по восстановлению мирной советской жизни.
К нам, как в обычные советские учреждения, приходили официальные бумажки от райкомов и райисполкомов. «Убедительно прошу Вас, согласно приложенному списку, отпустить на работу в район товарищей из Вашего соединения…» или: «Прошу выделить из Вашего соединения пять боевых товарищей…» И мы отпускали и выделяли. А то еще, помнится, секретарь Рафаловского райкома Усанов просил овса для посевной кампании и десятка два лошадей. И в этом деле помогли. Нельзя было не помочь — ведь мы и воевали-то для того, чтобы на нашей земле снова шумели бескрайние колхозные нивы.
* * *
22 января часов в двенадцать ночи прибежал дежурный по лагерю.
— Товарищ командир, Черный приехал.
— Какой Черный?
— Наш, с Червонного озера.
— Не может быть!
Мне, и в самом деле, не верилось: зачем он тут? Но не успел я надеть десантку, как он собственной персоной появился в дверях. Неузнаваемый: вместо широкой бороды, которую Черный носил последнее время, снова голый, чисто выбритый подбородок.
— Вот ты где! Ну, здравствуй!..
— Иван Николаевич, здорово! Каким чудом?
— Не ждал? Не узнаешь?.. Меня тут вообще никто узнавать не хочет. На вашей заставе в Гриве задержали и ничего не слушают: мы Черного знаем, он был у нас начальником, он на Червонном озере. Долго я с ними спорил. Хорошо еще попался один хлопец, который на связь ко мне приходил, он и удостоверил.
— Так ведь у нас молодых много, — сказал я, как бы оправдываясь, — они не знают. Да и бороды нет. Про черную-то бороду у нас все знали… Куда ты ее девал?
— Бросил. Рано еще стареть.
— Жалко, красивая была борода. У тебя такая была, да еще у Щербины. А сейчас только бритые остались.
— Не все! — смеялся Иван Николаевич. — Ты Вершигору видел?.. Вот пускай он да Сивуха поддерживают славу бородатых.
Слух о приезде Черного мигом облетел весь лагерь, и, несмотря на позднее время, в землянке один за другим стали появляться общие наши друзья — соратники по Выгоновскому озеру. Неизбежные в таких случаях вопросы и ответы, бесконечные воспоминания.
Ясно, что Иван Николаевич не специально приехал сюда от Червонного озера. По приказу центра он шел теперь со всем своим хозяйством за Буг помогать полякам. Шел, конечно, по нашему партизанскому краю, несколько севернее, чтобы переправиться через Буг южнее Бреста. И не утерпел — не мог не заехать к нам.
Днем пошли смотреть наше хозяйство. Ивану Николаевичу понравилось.
— Вот это база! Не то, что была у нас на Выгоновском озере.
— На Выгоновском озере — это еще ничего, — вмешался Перевышко. — А вот когда мы были в Огурце, да под Липовцем, да в Березинских болотах — вот там бы вы посмотрели! Но ведь без этого не было бы и теперешней базы. Не было бы ни радиостанций, ни эвельсоновской колбасы.
Однако не колбаса и не радиостанции больше всего пришлись по душе Черному. В санчасти, глядя на белые халаты и настоящие, аккуратно заправленные койки, он вздохнул:
— Санчасть — вот что нас резало! На Выгоновском сначала только шалашик был да Христанович — студент-второкурсник вместо врача.
— Вспомнил! А на Витебщине даже санинструктора не было — сами лечились, как могли. Тяжелораненых оставляли у крестьян.
— Да, чуть было не забыл!.. — И, расстегивая полевую сумку,
