По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

— Где у вас тут… — спросил старший и, справившись по бумажке (будто бы не знает), назвал Галину фамилию.　

Ему показали.　

— Пойдешь с нами. Вот приказ об аресте.　

И увел, но, конечно, не в гестапо и не в жандармское управление, а в лес.　

Само собой разумеется, что Степана вызволить из тюрьмы при помощи такого простого маневра было уже невозможно. И силой ничего нельзя было сделать: не нападать же на тюрьму в городе, где был многочисленный гарнизон. Однако в этой войне против захватчиков оставалось еще одно, не раз уже применявшееся нами средство: подкуп. Иногда начинало казаться, что нет ничего на свете, что не согласились бы продать фашистские выродки, что у большинства из них мысль о наживе являлась главной, определяющей все их поступки. Вероятно, и самого Коха можно было купить — только цену бы он заломил несуразно большую.　

Через женщин партизаны сумели связаться с тюремной охраной. Переговоры велись с самой циничной откровенностью: сколько вы хотите за организацию побега заключенного? Охранники запросили несколько мешков пшеничной муки и десяток свиней. По военному времени это было целое состояние, но торговаться не приходилось: ведь речь шла о жизни человека. Хотя на следствии Степан ни в чем не признавался и рекомендации из учреждения, где он служил, были хорошие, мы знали, что из фашистской тюрьмы честных людей, как правило, не выпускают. Муку привезли в условленное место, доставили туда же десять увесистых кабаньих туш, и Степан снова очутился в партизанском лагере.　

Дорого обошлось нам его заигрывание с мадьярами. Дело, конечно, не в муке и не в свиньях — дело в той информации, которую мы уже не могли получать.　

Хуже всего то, что этот урок, очевидно, ничему не научил Степана. Он чувствовал свою вину, но, чтобы загладить ее, во второй раз попытался проявить свою инициативу, установив связь с мадьярами, стоявшими на станции Дубечно. Не удивительно, что опять с мадьярами: о недовольстве немцами в мадьярских частях все у нас знали; удивительно, что опять это было сделано без спросу, на свой риск и страх.　

Степану удалось сагитировать несколько мадьярских солдат — они ушли к партизанам. Фашисты забеспокоились, а Степан и на этот раз не проявил необходимой осторожности — заводил новые знакомства, назначал встречи, беседовал. Во время одной из таких бесед новые знакомые передали его в руки гестапо.　

Положение было безнадежное: улики налицо. Степан прекрасно понимал это, но и тут выдержал характер. Гестаповцы вели его, арестованного, подталкивая прикладами, а он обратился к мадьярским солдатам:　

— Кончайте войну! Возвращайтесь в Венгрию! Нечего проливать кровь за чужие интересы!　

Конвоиры прямо на улице закололи его штыками.　

* * *　

Человек погиб, и сам он был виноват в этом, но мне все-таки хочется отметить, что настроения мадьярских солдат — разочарование, желание выйти из войны, недоверие к немецким союзникам — были подмечены им правильно. Мы сами вели работу среди них и добились кое-каких успехов. И Степан мог бы добиться, если бы он работал не в одиночку, если бы он был менее тороплив и более осторожен. Дальнейшие события подтвердили это. Гиндин не успел еще закончить свою объяснительную записку, когда мы получили радиограмму от Логинова о том, что пятьдесят три мадьяра сразу сдались в плен партизанам. Возможно, это и были те самые, которых агитировал Степан.　

Среди этих пленных, как сообщил Логинов, оказалось восемнадцать докторов наук. Это нас заинтересовало. Перевышко, читая радиограмму, присвистнул:　

— Фью! Повезло нашему Логинову! Всех ученых из Венгрии забрал. Даже не верится.　

— Ему там, наверное, целый институт попался, — предположил Анищенко, и нельзя было понять — шутит он или всерьез.　

— Хорошо бы медицинский! — вздохнул кто-то.　

— Все равно ученые. Их придется на Большую землю отправлять. Дядя Петя, может быть, сразу сообщить в Москву?　

— Нет, сначала проверим. Пусть Логинов присылает их сюда.　

Тут же составили радиограмму:　

«Принять все меры предосторожности и докторов наук отправить к нам на Центральную базу. Остальных используйте по своему усмотрению. Подробные указания передаст Гиндин — сегодня он выезжает».　

По существу говоря, это были не пленные, а перебежчики, и таких перебежчиков становилось за последнее время все больше. Поэтому я и радировал: «Используйте по своему усмотрению». А «подробные указания», которые повез в отряд Гиндин, сводились к тому, что необходимо установить связь с мадьярскими частями (то, что неудачно пытался сделать Степан) и создать из пленных-перебежчиков отдельный мадьярский партизанский отряд, который впоследствии будет направлен в Венгрию.　

Докторов в этот отряд включать не следовало: ученые люди будут нужны в другом месте — им найдут работу на Большой земле. Наше дело только уберечь их в партизанских лесах и переправить через линию фронта.　

Когда Гиндин уезжал, мы наперебой наказывали ему:　

— Вы там повежливее с ними, поосторожнее. Ведь они люди интеллигентного труда, городские, кабинетные, да еще старики, наверное. Им непривычно. Не позаботишься о них как следует, так они, чего доброго, и не выживут в наших землянках.　

И ожидая прибытия этих ученых мужей, мы заранее прикидывали, как будем устраивать их, обеспечивать всем необходимым, заботиться об их почтенных сединах.　

— В землянках им нельзя. Вот мы отправили раненых на Большую землю — в санчасти свободно. Там их и поместим. Все равно стариков лечить придется после тяжелого перехода.　

Мы представляли себе сутулые фигуры, пергаментно-желтые, морщинистые лица, очки и бороды и даже традиционные профессорские шапочки на белых, как лунь, головах.　

Каково же было наше удивление, когда со следующей связью к нам пришли восемнадцать здоровяков в самом цветущем возрасте! На них были потрепанные венгерские мундиры, они были смуглы и черноусы, как настоящие мадьяры, но непозволительно молоды.　

— Кого вы привели? — набросился Перевышко на старшего группы связи. — Где доктора?　

— Это вот и есть доктора.　

— Хм!.. Тут какая-то ошибка. Наверное, Логинов схитрил — докторов-то себе оставил. А зачем? Как вы думаете, дядя Петя?　

— Давайте не будем шуметь, — ответил я. — Позаботься, чтобы людей накормили с дороги, а там выясним.　

За обедом «доктора» проявили совсем не профессорский, а самый, как говорится, солдатский аппетит и неприхотливость. А после обеда, вызвав переводчика, мы разобрались во всем.　

Оказалось, что эти люди получили среднее специальное образование — окончили что-то вроде наших техникумов, и этого, по их словам, достаточно было в Венгрии для того, чтобы называться доктором. Не знаю, может быть, так и есть, может быть, есть (или был) в Венгрии такой обычай — ведь называли же у нас в деревнях