Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
– И потом, – сказала она, пытаясь улыбнуться, – к чему предполагать обязательно худшее? До сих пор никто еще ни разу не заметил, что они что-то передают.
– Будем надеяться! – Фетшер развел руками. – Когда ты хочешь забрать медикаменты?
– Может быть, кое-что вы могли бы дать мне уже сегодня?
– Я могу дать тебе все – кроме, как уже сказал, перманганата. Но не много, большого запаса я у себя не держу. Скажем, по пять упаковок – для начала. Если сойдет благополучно, позже мы сможем повторить операцию, а пока ограничимся этим. Сейчас принесу, можешь пока полистать свежий «Сигнал» – там репортаж из-под Орла… Кстати! Послушай только, что они теперь пишут. – Вернувшись уже от дверей, он взял журнал и раскрыл его, отыскивая нужное место. – Вот, пожалуйста: «…таким образом, лишь теперь… мы можем во всем объеме оценить стратегический замысел этой операции. Между Орлом и Белгородом развернулась величайшая в истории войн битва на истощение, в ходе которой гибнут последние людские и технические ресурсы Красной армии. Неслыханные потери противника, теряющего по 300–350 танков за сутки боев, не смогут быть восполнены никакой „помощью“ из-за океана, особенно если учесть катастрофическое состояние советской военной промышленности, дезорганизованной вынужденным перемещением за Урал, безуспешно пытающейся возместить рабским трудом женщин и малолетних детей острейшую нехватку квалифицированных кадров…» – ну и так далее в том же духе. Идиоты! Можно подумать, у нас нет нехватки кадров. Но ты улавливаешь, как они теперь все это повернули? Месяц назад Фриче пророчествовал, что русская оборона рухнет как карточный домик. А теперь, когда этого не случилось, оказывается, что дело вовсе не в том, продвинулись мы или не продвинулись, а в потерях противника… На, почитай, я сейчас принесу.
Людмила полистала журнал – снимки были невыразительны, не давали, в общем, никакого представления о характере и масштабах битвы. Несколько сфотографированных с воздуха горящих танков – не понять, наших или немецких; проселочная дорога в истоптанных хлебах, телеграфные вкривь и вкось столбы с висящими проводами, дымы по горизонту, бредет кучка навьюченных снаряжением пехотинцев; залп каких-то «небельверферов» – Людмила и вовсе не поняла, что это за штука: вроде таких ребристых бочонков на колесах. Да, год назад фотокорреспонденты «Сигнала» умели находить более впечатляющие сюжеты. Выдыхается, видно, и министерство пропаганды.
…Действительно ли это так опасно, или Фетшер решил ее припугнуть? Девчонок надо предупредить на всякий случай. Да, но если кто-то из них попадется… Доктор прав, ему-то, с его связями, спокойнее, а вот Штольницы? Имеет она право подвергать опасности ничего не подозревающих стариков? Вроде бы – нет. А оставить без помощи наших ребят в лагере?
Вернулся Фетшер, бросил ей на колени коричневый бумажный мешок с рекламой универмага «ДЕФАКА».
– Держи свое добро! Дома разложишь все это на пять порций – так, чтобы в каждом пакете было по одной упаковке каждого лекарства. Уяснила? Берешь один сульфидин, один гардан, один пронтозил – словом, по списку. Так будет удобнее передавать, да и надежнее. Йодоформ – увидишь – в стеклянных трубочках, они тонкие и легко бьются, поэтому упакуй тщательнее и каждый пакет плотно обвяжи шпагатом. Такие штуки иногда приходится перебрасывать через высокую ограду. Есть у тебя куда положить?
– Да, в сумку. – Людмила поднялась. – Огромное вам спасибо, господин доктор, я пойду тогда.
– Сиди, я обещал угостить тебя чаем. Настоящим английским! В России ведь, кажется, тоже предпочитают чай? Сиди, сейчас подадут. А мы вот не можем без кофе, как и немцы.
– Как и немцы? – Людмила посмотрела на него непонимающе.
– Я имею в виду нас, австрияков, – пояснил Фетшер. – Разница, скажем прямо, не столь уж велика, но все же.
– А я и не знала, господин доктор, что вы австриец.
– Венец, уважаемая, коренной венец. Но в Дрездене торчу уже давно, еще в двадцать пятом году получил здесь доцентуру – в Высшей технической школе, по кафедре социальной гигиены. После тридцать третьего подумывал было удрать обратно в Вену… но вовремя сообразил, что рано или поздно они ведь и туда доберутся. Не мог же этот пакостник оставить свою любимую родину за пределами «тысячелетнего рейха».
– В самом деле, он ведь тоже…
– Увы!
Дверь бесшумно приоткрылась, пропустив в кабинет горничную в белом передничке, с подносом в руках.
– Поставьте сюда, Ирма, и на сегодня вы свободны, – сказал Фетшер. – Вы, помнится, говорили, что у вас собрание?
– Да, господин доктор, это по линии «Веры и красоты».
– Даже так! Тогда бегите, а то опоздаете.
Ирма сделала книксен и исчезла так же неслышно.
– Активистка, – подмигнул Фетшер, указывая большим пальцем на закрывшуюся за горничной дверь. – За фюрера готова в огонь и воду… причем, заметь, совершенно бескорыстно, лично ей «новый порядок» не дал решительно ничего. Если не считать траурных извещений о двух братьях. О, Германия! Разлей чай, Людхен, это полагается делать даме. Нет, мне без сахара, а себе клади, и побольше. В твоем возрасте это еще полезно. Бери также печенье, не заставляй себя упрашивать.
– Да-да, спасибо… Я хотела спросить – вы сказали, что хотели уехать в Австрию, но поняли, что все равно будет аншлюс, так что не имеет смысла. Но в другую страну?
– Помилуй, чего это ради я бы поехал в другую страну. Вообще эмигрировать, что ли? Ну, это полнейший вздор.
– Однако многие эмигрировали тогда из Германии. И из Австрии тоже – потом. Цвейг, Фейхтвангер…
– Евреи тот и другой, это во-первых. Идиоты они были бы, если бы остались. Евреям ничего другого и не оставалось, как эмигрировать. Во-вторых, ты говоришь о литераторах, то есть о людях, которые занимались политикой; я же политикой не занимаюсь и не интересуюсь, мое дело лечить людей. При любой политической системе, при любом строе люди болеют одними и теми же болезнями, и при любом правительстве их от этих болезней надо лечить. Согласна?
– Да, но… Можно сказать и так: люди болеют также в любой стране, – Людмила говорила медленно, подбирая слова, – и их можно и надо лечить в Германии, во Франции…
– Стоп, стоп! Во Франции, кстати говоря, мне бы никого лечить не позволили – врачи-иностранцы, с иностранным дипломом, я хочу сказать, права практиковать там не имеют. Но даже если бы позволили. В принципе, можно добиться: пройти так называемую «нострификацию» – чертовски трудно, но в принципе возможно. А зачем? Почему я должен ехать лечить больных французов и оставить без лечения больных немцев? В этом нет логики, согласись.
– Логика есть. Я думаю, это вопрос – как это? – согласия с режимом, наверное.
– Ну, милая моя! Воображаю, что было бы, если бы из Германии уехали все несогласные с
