Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

Когда адмиралу надо было что-то продумать, и продумать хорошо, он не спешил. Прошло еще два дня после того, как мысль об использовании истории с «Цицероном» пришла ему в голову; он как бы невзначай спросил своего адъютанта, полковника Енке:

– Кстати, что там слышно у Риббентропа – лавина сенсаций из Анкары еще не иссякла?

– Напротив, курьер чуть ли не ежедневно привозит по двадцать-тридцать снимков.

– И в первую очередь они, конечно, попадают на стол Кальтенбруннера… А что, подлинность документов сомнений уже не вызывает?

– Риббентроп в них не верит, но эксперты СД ручаются за подлинность.

– А Папен?

– Посол фон Папен убежден, что документы подлинны.

– Поэтому-то Риббентроп и не верит. Какой давности бумаги?

– Не более недельной, а иногда совершенно свежие. Протце слышал, что есть фотография телеграммы из Форин-офиса, полученной за два дня до того, как она оказалась в Берлине.

– Подумайте, – с одобрением сказал Канарис, – оперативно же он действует, этот… как его – Катон?

– Цицерон.

– Ах, верно! Цицерон, гений красноречия. А вы не находите, дорогой Вилли, что кличка несколько двусмысленна? Красноречию подчас сопутствует склонность ко лжи… ну вот, скажем, как – зачем далеко ходить за примерами – у нашего обаятельного колченогого козлика. В общем, могу сказать одно: слава богу, что не нам приходится заниматься этой историей и не нам придется отвечать за последствия. Давайте-ка, Вилли, перейдем к более серьезным делам. Вот я о чем вас хотел спросить… – Он не договорил, задумался.

Полковник выжидающе смотрел на своего шефа.

– Вот что, Виллем! Придется вам заглянуть в картотеки. И не просто заглянуть, а покопаться долго и основательно – требуется кандидатура человека, которого можно было бы послать в Цюрих…

– К доктору Гизевиусу?

– Да. Простите, я думал о другом; нет, не к Гизевиусу. К Доновану.

– То есть минуя…

– В том-то и дело. Нельзя, чтобы это хотя бы косвенно затронуло тамошнюю резидентуру – за нею постоянно следят люди Кальтенбруннера. Мы вообще должны исходить из того, что все наши уже находятся под наблюдением. Отсюда вывод: это должен быть человек совершенно новый. Человек, имя которого никому и в голову не придет связать с абвером. Это вообще должно быть никому не известное, не вызывающее никаких ассоциаций имя. При этом у него должен найтись правдоподобный повод съездить в Швейцарию, официально испросив визу. Скажем, профессиональный – гастроли, я уж не знаю…

– Актер какой-нибудь? – задумчиво спросил Енке. – Ненадежная публика… и за ними тоже следят. Я хочу сказать – за теми, кто ездит за границу. Да и мало сейчас таких. Гастроли в Швейцарии… не знаю, можно, конечно, узнать, но…

– Нет, нет, это я просто так, в качестве примера. Разумеется, не актер! Не хватает только послать к американцам какого-нибудь… эстрадного шута. Нам нужен человек солидный, уважаемый, с репутацией… Ну и естественно, убежденный противник режима. Вступая в контакт с агентурой противника, он должен знать, что делает это для блага Германии.

– Понимаю… Может быть, поискать в деловых кругах? Этим людям приходится бывать в Швейцарии, среди них много единомышленников того же Гёрделера…

– Виллем, я же сказал: мне нужен человек, ни в чем не замешанный. Не вызывающий подозрений, понимаете? Наши промышленники ездят свободно, согласен, но с каким хвостом! Их все время подозревают в валютных махинациях, а уж если говорить о «единомышленниках Гёрделера», то к каждому из них прикомандирован целый штат агентов СД.

Полковник помолчал, усмехнулся:

– Вы действительно задали мне задачу… Но я поищу, экселенц, кто-нибудь да найдется. Только это потребует времени.

– Дорогой Вилли, сколько угодно! – Адмирал успокаивающим жестом приподнял ладони над бумагами. – Дело совершенно не к спеху, я просто подбираю кандидатуру на всякий случай, заблаговременно. Скажем, дней десять вы вполне можете потратить на поиски…

Полковнику Енке удалось решить проблему скорее. Не прошло и недели, как он во время утреннего доклада сам упомянул о полученном от шефа задании.

– Экселенц, – сказал он, – вы поручали мне подобрать кандидатуру для Цюриха, так вот…

– Для Цюриха? А, да. Помню, помню, как же. Вы хотите сказать, что уже нашли?

– Думаю, что да. Вы, вероятно, помните – год назад Остер просил отозвать с Восточного фронта одного ученого…

– Совершенно верно – доктора Дорнбергера! – Канарис любил иногда щегольнуть памятью. – Запомнилось по ассоциации: однофамилец того шарлатана в Пенемюнде. Но, простите меня, Вилли, кандидатура не из удачных: этот Дорнбергер имел какое-то отношение к урану.

– Вы мне не дали договорить.

– Да, да, прошу прощения. Пожалуйста, продолжайте, я вас слушаю!

– Так вот: Дорнбергер связан с одним довольно известным дрезденским искусствоведом. Нет, это не та известность, которая могла бы нам повредить. Может быть, вы даже слышали – Иоахим фон Штольниц, список трудов я достал. До тридцать шестого года занимался преподавательской работой в Дрездене и Лейпциге, потом был уволен…

– Не по расовым соображениям?

– Помилуйте, его фамилия фон Штольниц!

– А, черт их там знает, Гейдриха ведь тоже звали не Гольденбойм.

– Нет, нет, это действительно саксонский род, не из старых, но в этом смысле вполне чистый. Профессора выгнали из Дрезденской художественной академии за то, что он говорил студентам об итальянских истоках немецкого Ренессанса. Перешел читать в Лейпциг, но и там долго не удержался.

– Ну понятно. Неосторожный человек – ему надо было говорить, что Джотто учился у Дюрера. Вы сказали – список трудов; его продолжают печатать?

– В том-то и дело, что нет. Последние публикации относятся примерно к тем же годам – тридцать шестому, тридцать седьмому. Кое-что, правда, выходило потом за границей, но мало: Штольниц вел переговоры с некоторыми издателями по поводу своей новой работы о Кранахе, но безуспешно. Вся беда в том, что Руст еще до войны упомянул его в одной из своих речей – назвал «культурбольшевиком». Такие вещи запоминаются.

– Еще бы! Так вы думаете…

– Да, он подходит по ряду признаков: малоизвестен – в том смысле, что не представляет интереса для СД, – несомненный противник режима, имеет повод просить визу в Швейцарию…

– Цель?

– Да хотя бы знакомство с коллекциями – музейными, частными, мало ли их там.

– Логично, – согласился Канарис. – Но ваш профессор политически не скомпрометирован?

– Во всяком случае, у нас это не отражено.

– Никаких подписей, участия в протестах, встреч с иностранными журналистами?

– Насколько известно, никаких.

– Это хорошо… – Канарис побарабанил пальцами по столу, подвигал бумаги. – Но с другой стороны, что, если он просто трус, вся его «оппозиционность» объясняется личной обидой и не идет дальше брюзжания по гостиным? Скажем, не отняли бы у него кафедру, продолжали бы печатать…

– Трудно сказать. Люди, знающие