Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

– Надо спросить у какого-нибудь финансиста.

– Все равно не пойму. Это уже из области мистики. Прозит!

– Прозит!

В этом ресторане не танцевали, оркестра не было, лишь в дальнем углу пианист в черных очках негромко, словно импровизируя, перебирал клавиши.

– Не надоели вам командировки? – спросил Бернардис.

Эрих молча пожал плечами.

– Да, я понимаю, служба есть служба. Надоела она или не надоела, а тянуть лямку приходится. Когда вы последний раз были в Дрездене?

– В Дрездене? – Эрих удивленно глянул на Бернардиса, заподозрив майора в способности читать мысли. – Шестнадцатого сентября, а что?

– Просто вспомнил. Приятный город, я всегда старался задержаться там по пути из Вены хотя бы на день. Отличное в Дрездене есть местечко – «Медвежий шинок» на Вебергассе, возле Старого рынка… Кстати, Дорнбергер. Мне сейчас пришло в голову – этот ваш дрезденский родственник…

– Родственник?

– Ну, словом, тот профессор, о котором вы мне рассказывали. Не родственник, да, я спутал. Я вот что сейчас подумал… Может быть, он смог бы – ну, отчасти разгрузить вас. Вы меня понимаете. Не в сфере контактов с военными, естественно. Но ведь вам приходится иметь дело и с гражданскими лицами? Вы говорили, насколько помнится, что образ мыслей вашего друга вполне соответствует…

– Вполне – я бы не сказал.

– Однако у него есть все основания… ну, скажем, не восторгаться ситуацией.

– Верно! – Эрих кивнул, поднять голову удалось не сразу, она уже заметно отяжелела. – Но он считает, что нечего лезть в это дело. Без нас наведут порядок.

– Кто же, интересно?

– Господин майор, вы сегодня несообразительны, прошу прощения. Прозит! Так вам, говорите, тоже нравится Дрезден. Я в него влюблен. Потрясающий город. Вы вот упомянули медведей; а как насчет осла?

– Осла? Какого, простите, осла?

– Есть там такая статуя – пьяный осел, – сказал Эрих мечтательно и торжественно, – у ратуши, где вход в погребок.

– Ах это. Вы имеете в виду Диониса на осле? – Бернардис подлил ему коньяку. – Все-таки это не статуя, мне думается, скорее уж скульптура. Да, я ее помню, еще бы.

– А вот как вы считаете, удобно было пригласить туда даму? Я имею в виду погребок.

– Но почему же нет? Я бывал там – многие приходили с дамами. Так, значит, профессор возлагает надежды на… внешние факторы?

– Так точно. И знаете почему? Он просто не представляет себе, как это будет выглядеть… когда «внешние факторы» возьмут верх. Ну, его можно понять. Кабинетный ученый, что вы хотите, да еще живет в городе, где за всю войну не упало ни одной бомбы. Съездил хотя бы в Гамбург, а? Вы не были в Гамбурге после июля? Сорок тысяч погибло за одну неделю; знаете, такие потери даже на фронте – чтобы за неделю боев почти три дивизии полного состава! – а ведь там был не фронт, майор, там был мирный тыловой город – женщины, дети, старики… Шесть налетов, понимаете? И сорок тысяч сгоревших заживо: доблестная британская авиация работает в основном фосфором. Так вот, не испытав этого на себе – или хотя бы не увидев своими глазами, – конечно, можно говорить и о внешних факторах. Так пьяный осел вам тоже понравился?

– Я, Дорнбергер, не очень его разглядывал, признаюсь. Но вещь выразительная.

– Именно! Именно выразительная. Она так и сказала.

– Кто, простите?

– Ну вот… дама, которую я хотел пригласить. Точнее, которую я пригласил – увы, безуспешно. Вам, майор, никогда не приходило в голову, сколько лет нас будут ненавидеть после этой войны?

– Кого – «нас»?

– Немцев! Точнее, всех вместе – немцев, австрийцев… Вы ведь австриец? Какое это теперь имеет значение. Вы родились австрийцем, я – немцем, но теперь мы с вами подданные великогерманского рейха. И его солдаты, а этим все сказано. Вот чего не понимает Иоахим, он думает – помогут, освободят… Вздор, нас просто сотрут в порошок. А ему не понять, он ничего не пережил, все слишком благополучно. Сын, правда, на фронте, но это у всех. Пока жив-здоров. Вот случись что-нибудь с этим поганцем Эгоном – боже сохрани, конечно, – вот тогда он, возможно, увидел бы ситуацию в ином свете…

– Эгон – это сын профессора? – спросил очень внимательно слушающий Бернардис.

– Так точно, лейтенант Эгон фон Штольниц, кретин, каких мало, отец с ним разругался в пух и прах, но сын есть сын… Знаете, эдакий правоверный молодой болван, зиг-хайль…

– Да, да, это теперь во многих семьях, что делать, – сочувственно сказал майор. – Где он, на Восточном?

– Нет, в Италии. Так что, боюсь, на помощь профессора рассчитывать не приходится. Человек стопроцентно порядочный, тут никаких сомнений! Но – как бы вам объяснить…

– Я понимаю, не надо ничего объяснять.

– Нет, вы послушайте! Я хотел сказать: у каждого из нас было что-то, заставившее пересмотреть жизнь. Верно? У меня, например, Сталинград. И у каждого было что-то свое. А у него что было?

– Да, я все понял, коллега, – повторил Бернардис.

Глава 3

Видимо, это оказалось не так просто – придумать себе командировку. Прошел октябрь, в ноябре затянули долгие моросящие дожди; Людмила вдруг начала чувствовать, что погода действует на нее как никогда раньше. До сих пор настроение обычно не зависело от того, что делается за окном: дождь ли, снег, солнце – какая разница. А теперь, стоило утром поднять черную маскировочную штору и увидеть оловянного цвета небо, мокрые черепичные крыши и голые деревья внизу, как сердце сжималось тоской уже на весь день. Она старалась этого не проявлять, но притворство никого не обманывало – фрау Ильзе уже несколько раз спрашивала озабоченно, не больна ли. Ссылаться приходилось на головную боль. Не скажешь ведь, что она просто ждет не дождется приезда капитана Дорнбергера!

Людмила старалась убедить себя в том, что нетерпение объясняется лишь желанием поскорее узнать что-то о Тане: она была уверена, что он сумеет передать письмо. И в то же время ей самой было ясно, что ждет она не только весточки с Украины.

Чем-то ее все больше и больше заинтересовывал этот нелепый человек. Хотя, казалось бы, что вообще может в нем заинтересовать? Если трезво разобраться – личность вовсе неинтересная, отрицательная по всем статьям. Об ограниченности его интересов говорил еще профессор, да оно и видно: «танталов труд», надо же! Конечно, само по себе это не преступление – плохо знать греческую мифологию, однако, что ни говори, такое вопиющее невежество…

Да нет, дело не в этом. И не в том даже, что он немец – хотя