Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
– Не носит, хотя обязана.
– Печально. – Штауффенберг покачал головой. – Я завтра же поговорю с женой, непременно…
В сущности, Эрих тоже мог бы уезжать на воскресенье из этого осточертевшего Берлина – но куда? Слишком частые поездки в Дрезден могут привлечь внимание, он и так уже неосторожен со своими визитами и телефонными звонками. Конечно, Штольницы знают его с детских лет, но в случае чего это не помешает гестаповцам обвинить стариков в «контактах с государственным преступником». А уж Люси – тем более. Не хватает только, чтобы припомнили и эту ее подружку-партизанку!
Тогда на вокзале он не переспросил, что хотела она сказать своей незаконченной фразой: «Нам лучше было бы не…» – смысл был понятен и так. Разумеется, лучше бы не. Вообще – не. Но человеческие судьбы далеко не всегда устраиваются так, как было бы лучше. То, что происходило с ним сейчас, было несусветной глупостью, и глупостью опасной, ему следовало бы как от чумы бежать от Штольницев с их «восточной помощницей». Это он понимал очень хорошо. Но еще лучше понимал он другое: что теперь уже никуда от нее не убежит.
В понедельник – это было уже двадцатого – Штауффенберг вошел в комнату, где Эрих работал в непривычном одиночестве: штабные дамы, изводившие его болтовней и треском машинок, сегодня с утра бегали по лавкам в надежде получить продукты по выданным к празднику дополнительным талонам. Рождественская добавка была в этом году неожиданно щедрой: каждый берлинец старше восемнадцати лет получал 500 граммов муки, 250 – сахара, 200 – мяса или колбасы, по 125 – фасоли, сливочного масла и кондитерских изделий, полбутылки спиртного, 62,5 грамма сыра и 50 граммов кофе в зернах. Неудивительно, что столичные учреждения наполовину опустели.
– Итак, Дорнбергер, – весело сказал подполковник, – жена все-таки сумела отыскать кое-что для вашей приятельницы! – Он положил перед ним небольшую книжечку с тусклым золотым обрезом, в красном тисненом переплете прошлого века. – Это один русский поэт, современник Гёльдерлина и, кажется, в чем-то с ним схожий…
– О, Пушкин, – сказал Эрих, решив проявить эрудицию.
– Нет, жена говорит – второй после него: Лермонтов. Вы читаете по-русски хоть немного?
– Увы… – Эрих осторожно раскрыл книжечку – единственным, что ему удалось понять на титульном листе, был год издания – 1862, да три напечатанных по-немецки слова: «Лейпциг, Вольфганг Герхард». – Я вижу, это издано у нас?
– Ну, лейпцигские печатники издавна работают на зарубежный рынок.
– Я не знаю, как мне благодарить вашу супругу, Штауффенберг… Это действительно королевский подарок!
– Пустяки. Нина будет рада, что вам понравилось. И надеюсь, это должно понравиться вашей знакомой. Только позвольте один совет…
– Да?
– Воздержитесь от дарственной надписи. Даже если не указывать имени – почерк все равно останется ваш, вы можете невольно подвести девушку…
Уехать из Берлина в сочельник не удалось – как раз двадцать четвертого ему выпало дежурить, вечерние дежурства устанавливались по графику, и просить кого-то о подмене в праздник было неудобно. Поэтому в Дрезден он выехал только днем двадцать пятого, прямо с вокзала отправился на Остра-аллее и поспел к обеду – пакет со всякими вкусными вещами, организованный Бернардисом через обер-кельнера в том же шарлоттенбургском притоне, оказался весьма кстати. Что-то помешало ему сразу вручить Люси подарок – он и сам толком не понял, было ли это внезапно возникшее чувство неловкости перед стариками, как будто в присутствии людей, недавно перенесших горе, не пристало обмениваться праздничными подарками, или просто ему хотелось сделать это наедине.
Профессор и фрау Ильзе держались хорошо, но выдержка стоила им немалых усилий, и это было заметно. Поддерживая нарочито непринужденный застольный разговор о новостях и погоде, Эрих подумал, что надо бы вытащить Люси пройтись – хоть ненадолго дать отдохнуть от этой гнетущей обстановки, он только не знал, не будет ли это бестактно по отношению к старикам. Штольниц, словно прочитав его мысли, посмотрел вдруг в окно и заметил, что «белое Рождество» – со снегом – случается в Дрездене не каждый год и почему бы молодежи не воспользоваться такой оказией для прогулки?
Они и на этот раз пошли тем же путем – через Цвингер, весь белый и заснеженный, в безмолвном великолепии сиреневых сумерек напоминающий сейчас роскошную декорацию к какой-нибудь «Спящей красавице». У Павильона курантов им послышалось пение органа, отдаленное и торжественное, – в Хофкирхе уже шла вечерняя служба. Людмила молча тронула Эриха за рукав.
– Послушаем, – сказала она. – Правда, это только запись… профессор говорил, здесь был какой-то знаменитый орган, ему двести лет. Тоже увезли и спрятали, как и картины из галереи… Но все равно красиво, правда?
– Красиво, – согласился Эрих, постояв и послушав. – Но странно, я бы сказал.
– Что странно?
– Да вот это! Странно и как-то… некогерентно: это – и война. У вас укладывается в сознании?
Незнакомого слова Людмила не поняла, но спросить о значении почему-то постеснялась. Вообще, он прав, подумала она, действительно не укладывается – серебряные трубы пели о мире, о надзвездном покое, а на Земле в эту самую минуту сотни тысяч людей умирали от ран в госпиталях, падали с неба с обломками самолетов, гибли в снегах и джунглях, заживо горели на палубах торпедированных танкеров.
– И все-таки, наверное, правильно, что есть еще это, – сказала она. – Иначе, наверное, совсем бы… было плохо. Идемте, у меня ноги замерзли.
Когда они пришли на Альтмаркт, уже стемнело.
– Вы летом хотели сюда прийти, помните? – сказала Людмила негромко.
– Мне просто вспомнилось детство. – Он огляделся, все было таким же – и статуя Германии-воительницы в центре площади, и «Львиная аптека» на углу, и знакомые вывески – «Реннер», «ДЕФАКА», – и привычно темнеющий над крышами силуэт колокольни Кройцкирхе. – Да, ничего не изменилось. Только вот бассейна не было.
– Его выкопали этим летом – для пожарных целей, говорят. Эрих… меня до сих пор мучает совесть, я так виновата перед вами… Помните, вы тогда хотели здесь побывать, а я отказалась. А ведь это иногда очень важно – увидеть вновь какое-то место…
– Ну что вы, Люси, это пустяк. Не так уж я сюда рвался – подумаешь, родные пенаты.
– Все равно я не должна была отказать. Я тогда дала себе слово, что если мы еще когда-нибудь будем с вами гулять по городу, то прежде всего побываем здесь.
– Спасибо, Люси. – Он улыбнулся, все еще не совсем ее понимая.
– И я также должна объяснить, – продолжала она, – почему не сделала этого в тот раз. Дело в том, что… это ужасно глупо, я понимаю, но все равно – наверное, лучше рассказать, иначе все останется внутри, и… Так вот, дело в
