Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
– Я тогда лежал в лазарете, у нас радио не включали.
– Это было ужасно – похоронная музыка трое суток подряд, и всюду эти черные драпировки, приспущенные флаги… Я думаю, на меня подействовало все это, особенно музыка. Мы, конечно, тоже не включали, но на втором этаже живет наш блоклейтер, он вообще обожает слушать громкую музыку, особенно марши, а уж тогда у него все три дня приемник работал на полную мощность – можете себе представить. Я просто думала, что сойду с ума. Вот тогда мне это и приснилось…
Она говорила негромко, спокойным вроде бы голосом, но что-то такое было в ее интонации, что Эриху стало вдруг не по себе.
– Так, может, не стоит и рассказывать, – сказал он нарочито беспечным тоном. – Мало ли что может присниться!
– Нет, я думаю – будет лучше, если расскажу. Понимаете, у нас в моем городе, дома, есть в центре одна большая площадь, больше этой, и там было такое большое, во весь квартал, здание новой архитектуры – ну, знаете, в стиле Гропиуса. Такое серое, сплошной бетон и стекло. Его разрушили в августе сорок первого года, когда город бомбили ваши «штукас»[14], – совсем разрушили, и эти развалины были какими-то необычными: дом не просто развалился, местами его как-то перекосило, будто стены начали падать и задержались в падении, и все этажи провисли такими огромными изогнутыми пластами…
– Ну понятно, – сказал Эрих, – железобетонная конструкция. Перекрытия разрушились, но остались висеть на арматурных связях.
– Да, наверное. Почему я это рассказываю – меня тогда поразил вид этих развалин, я их увидела сразу, на второй или третий день, там еще горело – они выглядели необычайно мрачными, жуткими какими-то… И вот этой зимой, в феврале, мне вдруг снится та площадь – именно такая, какой я ее видела после бомбежки, – дым, какие-то странные развалины, – но в то же время это еще и Альтмаркт. Ну, знаете, как это бывает во сне, когда всё вперемешку… Да, это точно была та площадь и одновременно эта, мне хорошо запомнился памятник посредине, и еще там был фонарный столб вроде этого, только весь какой-то изогнутый…
Она указала на светильник у трамвайной остановки – второй такой же возвышался на углу Шрайбергассе, прямо через площадь; увенчанные каждый целой гроздью ламп, они были похожи на огромные канделябры. Помолчав немного, словно ей было трудно говорить, она продолжала негромко, тем же спокойным, почти невыразительным голосом, от которого ему опять стало не по себе:
– …Я хорошо помню, что никак не могла определить, понять, что это за площадь и где я нахожусь, и это само по себе было как-то непередаваемо тяжело, как бывает только во сне, но не это главное. Понимаете… там – на этой площади – происходило что-то… совершенно ужасное, кошмарное – я не могла ни разглядеть, ни понять – что именно там делают; у меня только было отчетливое чувство, что если я разгляжу, пойму, то просто сойду с ума…
– Ну, сны – это вообще… – Эрих пожал плечами. – Сновидение, я где-то читал, как правило, отражает хаотичную, неупорядоченную работу определенных мозговых центров… А она, в свою очередь, зависит от степени возбужденности нервной системы. Ну и еще настрой, вероятно. Вы тогда долго слушали траурную музыку – естественно, что и сны были соответствующие.
– Я все это понимаю, – сказала она. – Просто дурной сон – на это я тоже никогда не обращала внимания, старалась не обращать. Я бы и на этот не обратила, но он каким-то образом остался во мне, понимаете? Словно зацепился там. Через несколько дней фрау Ильзе попросила меня съездить в магазин Роха, ей надо было что-то купить, и когда я вышла из трамвая на этой остановке – я сразу все вспомнила, весь этот сон, хотя самое странное – вспоминать конкретно было нечего, я, в общем, ничего толком не видела в деталях – так, что-то общее и к тому же путаное и непонятное, как всегда во сне. Но было ощущение какого-то непередаваемого ужаса того, что делалось на этой площади… Там… нет, это не расскажешь – и потом, действительно, я толком не видела – вроде какие-то мертвые люди, но очень много, вы понимаете, невероятно много… В общем, я с трудом заставила себя дойти вон туда – я даже не помню сейчас, что мне поручали купить, какую-то краску, что ли, но ее не было, и я потом долго еще боялась, что меня опять пошлют к Роху. Вы не поверите, Эрих, но мне даже слышать слово «Альтмаркт» было жутковато. Долго после этого. Это случилось в феврале, да? А вы приезжали в сентябре – ну, в тот раз, когда мы ходили смотреть пьяного осла, – так вот, вы тогда сказали: «Сходим на Альтмаркт» – и я просто не смогла, понимаете, это было выше моих сил…
– Но послушайте, Люси, – сказал он уже встревоженно, – зачем же тогда…
– Сейчас? Нет, сейчас уже ничего, я уже никакого страха не испытываю. Наверное, это действительно надо было как-то в себе… преодолеть, да? И наверное, я все-таки хорошо сделала, что рассказала вам – хотя это ужасно эгоистично, Эрих, я понимаю, заставить вас выслушивать…
– Помилуйте, какой же тут эгоизм. Я рад, если смог помочь вам… хотя бы в такой пассивной форме.
– Да, как ни странно! Профессор, помню, однажды рассказывал об одном венском враче, психиатре. У него был такой метод лечения психозов – это он сам придумал, создал целую теорию: заставлял пациента рассказывать о себе все решительно – вспоминать и говорить все, что ни приходит в голову. Даже сны! И пациент, рассказывая, как бы освобождался от того, что его мучило.
– Да, это довольно известный метод. А вы рассказывали о своем сне старикам?
– Нет, зачем же – фрау Ильзе такая впечатлительная… Вам я рассказала первому.
– Спасибо, Люси. Мне лестно, что вы сделали меня своим – как это говорится – конфидентом. Обещайте и впредь не таить от меня свои трудности. Между прочим…
Решившись наконец, он полез в карман пальто и достал пакет с красной книжечкой. Канделяброобразные светильники по обеим сторонам площади уже зажглись, синие фонари давали не так уж много света, но все же площадь была освещена. Разорвав бумагу, он скомкал ее и сунул в карман, а книгу протянул Людмиле:
– Вот, возьмите… Это я вам к Рождеству…
– Что это… Лермонтов? Боже мой, откуда? Как вы достали?
– Собственно, не я, – признался он. – Это жена
