Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

– Боже мой, – повторила Людмила, листая повернутый к свету томик, – Эрих, вы не могли мне сделать лучшего подарка, я просто не знаю, как вас благодарить, – вы не представляете, что это такое – два года не прочитать ни строчки на своем языке…

– Но вам действительно нравится этот автор или книга приятна просто тем, что напечатана по-русски?

– Ну что вы, это один из трех моих самых любимых поэтов! Такое прелестное издание… никогда не знала, что его издавали в Германии… Спасибо, Эрих, я так вам благодарна! Но только почему вы ничего здесь не надписали? У вас не принято надписывать, когда даришь книгу?

– Принято, но… Мне лучше этого не делать.

– Лучше не делать? – спросила она удивленно. – Но почему?

– Потому что нельзя. Поверьте, что, если бы можно было, я бы надписал. Сейчас я только могу устно – ну, что полагается говорить в таких случаях? Пожелать вам если не счастья – что толку желать заведомо несбыточного, вы согласны? – то хотя бы немного благополучия в этом неблагополучном мире.

– Спасибо, Эрих…

– Вижу, пожелание вам не понравилось. Слишком прозаично?

– Нет, дело не в том… Благополучие, кстати, может быть вовсе не прозаичным – все зависит от того, что понимать под этим словом. Мне хочется верить, что мы понимаем его одинаково. Просто я сейчас подумала… Вы вообще не верите, что человек может быть счастлив, да? Я тоже не верю. Или, может быть, я просто вкладываю в это слово слишком много. Спасибо за чудесный подарок и за пожелания, я вам так благодарна, Эрих, Мне грустно, что я не могу вам подарить ничего, но одно пожелание у меня для вас тоже есть.

– Выкладывайте его! А дарить мне ничего и не надо, наше знакомство – это уже подарок.

– Спасибо, Эрих. Пожелать я вам хочу самого главного: чтобы поскорее кончилась война и чтобы мы с вами это увидели.

– Вместе? – Он улыбнулся немного натянуто. – Вы, однако, многого хотите от жизни, Люси. А ведь только что сказали, что не верите в счастье.

– Поэтому и не верю, наверное. Эрих, я ведь еще не поблагодарила вас за то, что вы на этот раз приехали в штатском.

– Праздник! Сегодня можно. – Он коснулся ее локтя, и они медленно пошли наискось через площадь – мимо памятника, огибая пожарный водоем, в котором мертво чернело тусклое зеркало воды. – Но вообще, я придумал, как решить эту проблему: привезу и оставлю все у стариков, и тогда я всегда смогу быть с вами в человеческом виде.

– По большим праздникам – Рождество, Пасха…

– Нет, почему же, можно и в обычные дни – во внеслужебное время.

– Эрих…

– Слушаю вас.

– Вам не опасно со мной встречаться?

– Ну, знаете, это еще неизвестно – кому опаснее…

– Не надо шутить, я ведь всерьез спросила.

– А я тоже отвечаю очень всерьез, поверьте.

Она помолчала, обдумывая услышанное.

– Я иногда не понимаю вас, Эрих, – сказала она наконец, словно думая вслух. – Глупо, конечно… Понимать вас я и не могу, это было бы – самонадеянно, да? – сказать, что я могу вас понять. В некотором смысле ни один человек не может до конца понять другого. Даже своего соотечественника и даже совсем близкого. Но есть люди, у которых все раскрыто. Вот как книга. Может быть, ты и не знаешь этого языка, но хотя бы… видишь текст. А в вас ничего не видно. Нет, я не хочу сказать, что это недостаток или… Но просто мне было бы намного легче с вами, если бы я умела больше разобраться.

– Конечно, Люси. Мне бы тоже хотелось, чтобы мы оба стали вдруг совершенно понятны друг другу и чтобы ни у кого из нас не осталось ни одной «закрытой страницы». К сожалению, это невозможно. Да и ни к чему. Единственное, что вам следует обо мне знать, – это что я вас люблю.

Людмила продолжала смотреть в сторону, словно не расслышала или не поняла его слов.

– Я знаю, – отозвалась она наконец. – Когда любят, это чувствуют. – Фраза получилась странная, не очень даже ясная по смыслу; и об этом, подумалось ей с горечью, приходится на чужом языке… – Спасибо за искренность, Эрих, я тоже, видите, не скрываю от вас ничего. Хотя, наверное, надо было бы… и мне, и вам.

Он взял ее руку и, не снимая перчатки, прижал к своей щеке, низко опустив голову.

– Прости, любимая, – сказал он глухо. – Твой упрек справедлив, я ведь понимаю, что этим разговором не облегчил тебе жизнь. Но молчать дальше я просто не мог, есть вещи, против которых бесполезно…

– Да, наверное… – Она стояла, тесно прижавшись к нему, не пытаясь высвободить руку. – Наверное, это действительно теперь все равно, Эрих… Молчать или не молчать – какая разница? Разница – это чувствовать или не чувствовать, наше чувство действительно не облегчит жизни ни мне, ни вам. Но раз оно есть – что изменится, если мы продолжали бы молчать, притворяться перед самими собой…

Глава 6

К началу сорок четвертого года рейхсфюрер СС и шеф германской полиции Генрих Гиммлер не только знал о существовании широко разветвленного заговора, но и располагал поименным списком главных его участников, руководителей как военного, так и гражданского секторов. Он был детально осведомлен о намерениях заговорщиков, о тактических разногласиях между отдельными группами, о тех немногих пунктах, по которым им удалось достичь согласия. Для него давно уже не было секретом, что наиболее радикальные представители военного сектора планируют начать переворот убийством главы государства. Еще в апреле прошлого года, когда были арестованы абверовцы Бонхёфер и Донаньи, стало известно о неудачной попытке покушения на фюрера, предпринятой незадолго перед тем в Смоленске.

Гиммлер играл с заговорщиками, словно кот с мышами. Так, во всяком случае, нравилось ему думать о самом себе: как о ловком, умном хищнике, который выпустит когти в самый последний момент. А мыши были глупы и суетливы, они копошились, что-то делали, не понимая, что все это лишь мышиная возня, не более. Перед Новым годом по невыясненной причине взлетел на воздух солидный запас взрывчатки, которую мыши натаскали и припрятали не где-нибудь, а в Растенбурге – на территории «Волчьего логова», под одной из пулеметных вышек внутренней зоны. Взрыв в таком месте – это действительно было