По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Возросла и активность хочинских партизан, особенно с конца января, когда командиром отряда назначен был Каплун. Леоновец и с новым командиром поддерживал такой же тесный контакт. Каплун даже переименовал его должность.
— Ты не на немцев работаешь. Будешь теперь головой сельрады.
А немцы продолжали считать председателя Хочинского сельсовета своим старостой.
Начались те облавы на Каплуна, те жестокие бои за Хочин, о которых я уже рассказывал. В этой обстановке положение старосты оказалось, по меньшей мере, двусмысленным. Фашисты не могли не догадаться, что он связан с партизанами, да, вероятно, об этом и доносили уже им те вредные людишки, которые служили проводниками для карателей во время первой облавы. Степан Павлович не раз предупреждал Леоновца, чтобы он остерегался появляться в Высоцке даже по вызову начальства.
А Владимир Лаврентьевич не остерегся: вызвали — он и пришел в город. Пришел и на одной из окраинных улиц встретился с комендантом полиции Сидорчуком. Комендант был подвыпивши, и это, должно быть, придало ему служебного рвения.
— Хорошо, что ты сам явился, Леоновец, — сказал он. — Второй день жду. Не гулять тебе больше по лесу — я тебя арестую.
Арестовал, но повел не в полицию и не в магистрат, а тут же, на этой же улице, зашел вместе с арестованным в чью-то хату. Там сидело несколько девушек, и Сидорчук стал привязываться к ним, изображая галантного кавалера. Девушки не знали Леоновца, но зато Сидорчука знали в Высоцке все, и нетрудно было догадаться, что пьяный комендант привел с собой арестанта. Сочувствие девушек было, конечно, на стороне Владимира Лавретьевича, и вот они начали хихикать, заигрывать с Сидорчуком, отвлекать его. Сидорчук, и в самом деле, увлекся, а Леоновец тем временем шмыгнул из дому черным ходом — через двор — в соседний дом.
Хозяин — Михаил Рожко, узнав, в чем дело, испугался.
— Полезайте на чердак.
Беглец едва успел спрятаться: спохватившийся комендант уже стучал в двери.
— Ты никого не видал? — спросил он у хозяина.
— Видал, — ответил тот. — Хочинский человек пробежал. Вон туда.
Сидорчук ушел, а Рожко бросился на чердак.
— Слезайте, сейчас придет жандармерия. И уж если вас найдут, и меня, и детей побьют, и хату мою спалят.
И пришлось опальному старосте бежать из Высоцка, поминутно ожидая, что его нагонит полиция. Пришлось бежать без дороги, потому что на дороге его наверняка схватили бы.
А зима в этом году — я уже упоминал об этом — была необыкновенная. Реки замерзли слишком поздно, да и не везде замерзли. Владимиру Леонтьевичу пришлось переплыть Горынь. Вылез — зуб на зуб не попадает — и снова бегом; сердце, несмотря на годы, было у него хорошее.
Добрался домой, мокрый, обмерзший, а в хате уже дожидается Каплун.
— Как дела, голова?
— Вже не голова — вже ноги, — ответил Леоновец, которого и тут не покинуло присущее ему чувство юмора. Он обернулся к жене: — Ну, стара, раз таки справы пийшлы, давай своей настойки, вид якой ни радосты, ни крепосты.
— Лучше уж воробинского грамм триста, — сказал Степан Павлович, — сразу согреешься. — И налил Владимиру Лаврентьевичу из своей фляжки. — Пей!.. Я тебе говорил — не ходи. Хорошо, что этот пьяный дурак арестовал тебя раньше времени, а то бы тебе и не вырваться из Высоцка.
После этой истории Владимир Лаврентьевич думал, что уже избавился от своей беспокойной должности, но высоцкое начальство все еще считало его старостой. Через несколько дней к нему пришел посыльный с приказом прислать в Высоцк на регистрацию всю молодежь 1927 года рождения. Леоновец прочитал бумагу и передал Каплуну:
— Как быть?
— А вот я им сейчас наложу резолюцию, — сказал Степан Павлович и, вынув из-за голенища толстый красный карандаш, такой, каким плотники делают пометки на досках, размашисто написал на обороте приказа:
«Кончилась коту масленица. Запомните, фашисты, что мы растим детей не для рабства. Если вам нужна наша молодежь, она у нас вооруженная и ждет вас. Скоро мы с вас за все спросим…»
Подумал и прибавил по-украински:
«Опомнитесь, недолюдки, бо лыхо вам буде».
А внизу расписался по-старому: «СПК».
С тем же посыльным отправили приказ в Высоцк и больше никаких бумаг оттуда не получали.
Так Леоновец в конце концов разделался с этой навязанной ему должностью. Оставаясь в бригаде Каплуна, он партизанил вместе с ней до января 1944 года, когда район был освобожден от захватчиков.
Столинцы
Через несколько дней я снова задержался у Каплуна, встретив там Генку Тамурова, который был теперь заместителем по политчасти в отряде Христофорова. Пока мы со Степаном Павловичем в землянке слушали его доклад, жена Ивана Бужинского, строгая и властная женщина, возилась на кухне. Мимоходом я сказал ей: «До обеда еще далеко. Вы бы хоть картошки сварили». Она знала: я люблю приготовленную по ее рецепту картошку — с каким-то соусом, с какими-то приправами. Вероятно, в этой картошке было все то же, что и обычно употребляли наши повара, но, должно быть, большую роль играло умение вовремя заложить все это в котел, вовремя снять с огня, чтобы не перепрело, не перекипело, не перестоялось.
К концу нашего разговора картошка была уже на столе, и Бужинская, с лицом, раскрасневшимся не то от кухонного жара, не то от удовольствия, величественно выслушивала похвалы своему искусству.
Мы еще не кончили обедать, когда дежурный доложил:
— Пришел Борейко.
Степан Павлович вопросительно посмотрел на меня.
— Разрешите?.. Небольшое задание.
— Давайте. Заодно и я посмотрю, какой он такой, Борейко. Я уже слышал о нем.
Действительно, осенью 1942 года, когда мы организовали Хочинский отряд, крестьяне рассказывали, что в Столине есть молодежная антифашистская группа. Главным заводилой ее называли комсомольца Борейко. Позднее Сидельников связался с этой группой, а в середине 1943 года столинские подпольщики стали партизанами… Интересно познакомиться с этим Борейко!
К удивлению моему, в
