Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

– Это мы, фрау Марта, слишком увлеклись вашим превосходным вином. Но вообще, конечно, день сегодня тяжелый. А что касается вашего приглашения, то дама тогда пусть и решает – млеть, понятно, ей совсем ни к чему и нежелательно.

– Да уж чего хорошего. Так вы подумайте, а будильник я вам поставлю, ежели опасаетесь насчет того, чтобы поспеть к поезду…

Хозяйка ушла. Эрих молча наполнил оба стакана и выпил свой не отрываясь, как пьют воду, когда мучит жажда. Людмила не поднимала глаз от клетчатого рисунка скатерти; было очень тихо, только шмель угрожающе гудел над глиняной мисочкой с остатками меда.

– Итак, к какому решению склоняется молодая дама? – осведомился Эрих тем же дурашливым тоном, за который она готова была сейчас его убить. Она подняла стакан и, отпив глоток, приложила к щеке холодное влажное стекло.

– Ты действительно считаешь, что я сама должна… решить этот вопрос? – спросила она очень тихо, сдерживая дрожь в голосе, и посмотрела ему в глаза прямо, почти с ненавистью. Она не понимала, что с ней сейчас творится, где ее всегдашняя сдержанность, вечная боязнь быть не так понятой, порожденная этой боязнью привычка таить свои переживания; она не понимала, что заставляет ее сейчас так обнажаться, вместо того чтобы подхватить мячик, свести все к легкой, ни к чему не обязывающей игре в забавное недоразумение. – Как все просто, не правда ли? Особенно для тебя, поскольку решаешь не ты. Как удобно, мой милый! Но если я все-таки скажу «да»?

– Если скажешь «да»? – переспросил Эрих, глядя на нее также в упор. – При иных обстоятельствах ты бы уже давно это сказала – и не по твоей воле, а по моей, слышишь? Я – я сам! – заставил бы тебя это сказать – заставил бы, принудил, убедил, называй как угодно. Ты просто поняла бы, что тебе не остается ничего другого, потому что ни одной женщине – когда ее любят так, как я тебя полюбил! – ни одной женщине ничего другого не остается, как сказать «да». Но я говорю про иные обстоятельства, не про те, в которых находимся мы с тобой! Ты что же, – он еще больше понизил голос, до яростного шепота, – ты так ничего и не поняла? Ты до сих пор не понимаешь, что мы – возможно – видимся сегодня последний раз в жизни? Да, я сейчас не могу ничего решать – не имею права! – потому что дело не во мне теперь, дело в тебе, дело в том, что для тебя, кроме этого «сейчас», есть еще и «потом», и уже надолго, на всю жизнь…

– Не надо об этом, любимый мой. – Она положила ладонь на его стиснутый кулак и закрыла глаза. – Не надо, прошу тебя. Ты тоже ведь не все понимаешь. Для меня… погоди, я только… нет-нет, ничего… Для меня, пойми – ну постарайся же понять, любимый, – для меня нет «потом». Есть только вот это «сейчас», где мы с тобой, и ничего больше. Ни войны, ни… ничего. Ты говоришь – надолго, на всю жизнь, но я всю свою жизнь, какой бы долгой она ни была, я бы всю эту жизнь презирала и ненавидела себя, если бы сейчас – сегодня, вот здесь с тобой – стала бы взвешивать, как будет потом…

Часть третья

Глава 1

Необычно жарким выдалось это воскресенье и в Берлине, даже в районе Ванзее, рядом с озерами, вечер не принес прохлады. В комнате было душно, несмотря на распахнутые настежь окна и раскрытую на балкон дверь.

– Будем, господа, заканчивать, – сказал Тротт, обмахиваясь сложенной газетой. – Семейный совет слишком уж затянулся, а всем нам завтра работать…

Присутствующие посмеялись – из восьми человек, собравшихся сегодня в квартире Бертольда Штауффенберга, четверых и в самом деле связывали родственные узы: Клаус был родным братом хозяина, Цезарь фон Хофаккер – двоюродным, Петер Йорк фон Вартенбург – племянником. Кроме них и Адама фон Тротт цу Зольца, в комнате находились еще Мерц фон Квирнгейм, новый (вместо переведенного к Фромму Штауффенберга) начальник штаба у Ольбрихта, полковник Ганзен из абвера и Фритц Дитлоф фон Шуленбург, так и не сумевший перебраться через линию фронта на Востоке.

– Надеюсь, – сказал полковник Штауффенберг, – что наш совет заслуживает того, чтобы его называли «семейным» в смысле не только кровного родства, но и нашего братства по духу.

– Которое отнюдь не мешает нам спорить до хрипоты по самому пустячному поводу, – заметил Квирнгейм.

Штауффенберг рассмеялся:

– Мой дорогой Мерц! Если вы думаете, что у родных братьев дело обходится без драк, спросите Бертольда, он вам на этот счет может кое-что рассказать. Однако Адам прав; с вашего позволения, я попытаюсь подвести итог тому, что здесь говорилось. Вопрос первый: сроки. Все согласны, что откладывать действие нельзя. До сих пор мы позволяли себе медлить, выжидая стечения благоприятных обстоятельств; одиннадцатого в Берхтесгадене я мог взорвать бомбу, но не сделал этого из-за отсутствия Гиммлера. Очевидно, это было ошибкой. Вчера, правда, выбора у меня не было – я просто не успел, Гитлер неожиданно вышел и уже не возвращался, совещание окончилось без него. На следующем совещании я взорву бомбу в любом случае – независимо от числа и состава присутствующих, лишь бы Гитлер находился в пределах досягаемости. Действовать немедленно нас вынуждает военная обстановка, которая характеризуется сегодня бесспорной уже и совершенно очевидной неспособностью вермахта сдерживать противника не только на Востоке, но и на Западе… Кстати, забыл сказать: известие о гибели Роммеля не подтвердилось. Убиты его адъютант и водитель, фельдмаршала доставили в лазарет в очень тяжелом состоянии, однако он жив…

– Но из игры выбыл, – заметил Йорк.

– Да, к сожалению; поддержка Роммеля очень нам помогла бы. Итак, простой взгляд на карту фронтов убеждает нас, что государственный переворот – единственное, что еще может спасти Германию от тотальной катастрофы, – должен быть осуществлен в ближайшие дни. Иначе он вообще потеряет смысл. Теперь вопрос второй: шансы на успех. Считаю их вполне реальными относительно первой фазы переворота, то есть самого момента захвата власти; здесь все настолько продумано, что осечки быть просто не должно. Меня беспокоит другое: сумеем ли мы эту власть удержать. Господа, мы должны быть предельно трезвы в оценках и прогнозах. Главное, из чего следует исходить, – это тот печальный факт, что мы изолированы от немецкого народа и не можем рассчитывать на его поддержку – а может быть, даже