Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

и одобрение. Не будем бояться назвать вещи своими именами: то, что мы намерены совершить, – это не революция, а типичный дворцовый переворот, и именно так он будет воспринят. Даже в случае успеха! Как только наши имена станут известны – а известны они станут в любом случае, – нас прежде всего воспримут как сборище заядлых реакционеров, поскольку движение наше объединяет в основном представителей самых непопулярных в народе групп немецкого общества, а именно, – Штауффенберг поднял три пальца изуродованной руки и стал загибать их по одному, – крупного чиновничества, высшей финансовой буржуазии и, наконец, офицерской касты. Вот в этом и заключается самая неблагополучная сторона дела, и именно здесь – я убежден! – именно здесь перед новым правительством встанут основные трудности. Предвидя их, мы попытались – правда, слишком поздно – создать нечто вроде единого общенационального фронта, включая коммунистов. Как бы мы с вами ни относились к марксизму, нельзя закрывать глаза на тот очевидный факт, что в течение последних десяти лет коммунисты были самыми последовательными и непримиримыми противниками режима. Они к тому же тесно связаны с народом…

– Еще теснее – с Москвой…

– Не надо играть словами! Их связь с Москвой естественна и в данном случае совершенно оправданна: и у нас с вами, и у Москвы, и у Лондона с Вашингтоном цель одна общая, и эта цель есть уничтожение национал-социализма как государственной системы.

– Цель Москвы, Клаус, может быть несколько шире: уничтожение Германии как государства.

– Вот в это я не верю, – возразил Штауффенберг. – Именно не верю – это вопрос интуитивного доверия, поскольку ничем более точным здесь оперировать не приходится.

– Доверия Сталину?

– Да, если угодно! Нам с вами, разумеется, ближе и понятнее – и симпатичнее – люди типа Рузвельта и Черчилля. Однако ни от того, ни от другого мы ни разу не услышали ничего подобного сказанному Сталиным: я имею в виду его слова о том, что гитлеры приходят и уходят, а Германия остается.

– Пропаганда…

– Разумеется, пропаганда! Но именно поэтому слова Сталина и заслуживают внимания. Если он решился на такое высказывание, значит оно соответствует его целям. Оно мне представляется тем более знаменательным, что было сделано в то же самое время, когда советская печать продолжала кампанию разжигания ненависти к немцам как к противнику – все эти статьи Эренбурга, стихи «Убей немца» и прочее. Если в подобных материалах не всегда четко разграничиваются понятия «немец» и «фашист», то Сталин своими словами как бы заверяет, что война ведется против германского нацизма, но не против германской нации. Заметьте, кстати, что в советской печати ни разу не появлялось призывов к послевоенному расчленению Германии, как того требуют некоторые английские и американские газеты. Однако не будем отвлекаться! Я говорил о попытке наладить сотрудничество с коммунистическим подпольем – она, как вы знаете, сорвалась, гестапо нас опередило, и при этом мы потеряли двух соратников – Лебера и Рейхвейна. Предпринимать дальнейшие шаги в этом направлении уже поздно, следовательно внутри страны мы остаемся в том же качестве изолированно действующей силы. Что касается внешних связей, то они хорошо налажены на Западе и совершенно отсутствуют на Востоке – этого нам уже тоже не изменить. Остается одно: немедленно после переворота мы начинаем переговоры с советским и англо-американским командованием, это пока должны быть переговоры военных с военными, не на правительственном уровне. Итак: устранение фюрера в ближайшие дни, немедленное прекращение огня на всех фронтах и затем Адам отправляется в Лондон, а вы, Фриц, – в Москву. Надеюсь, там еще помнят вашего дядюшку…

После своего перевода в штаб армии резерва Штауффенберг значительно реже виделся с Дорнбергером, разве что иногда случайно в кантине. Именно там они встретились вечером во вторник восемнадцатого: зайдя поужинать, полковник огляделся в поисках более свободного столика и увидел Дорнбергера сидящим в углу под пальмой.

– Вы чертовски меланхолично выглядите рядом с этим растением, Эрих, – сказал он, подойдя. Во внеслужебной обстановке Штауффенберг не поощрял формальное титулование между коллегами по заговору и демонстративно обращался к ним по фамилии или даже просто по имени – к тем, кого знал ближе. – Еще не обслужены? Я тогда присоединюсь, с вашего позволения.

– Садитесь, Клаус.

– У вас неприятности какие-нибудь?

– Те же, что и у всех. Вы, кстати, тоже выглядите не блестяще, я бы сказал. Впрочем, вас спасает энергия.

– Этим и держимся…

Молоденькая кельнерша – кантину ОКХ обслуживали девушки из вспомогательных армейских частей – немедленно подошла принять заказ, увидев, что к хромому капитану подсел сам начальник штаба, да еще к тому же и граф.

– Есть что-нибудь новое? – спросил Эрих, когда она удалилась.

– Фромм просил подготовить на послезавтра доклад о ходе формирования новых народно-гренадерских дивизий.

– Доклад для совещания в ставке?

– Так точно. Ее, кстати, переводят в Цоссен – русские уже в ста километрах от Растенбурга. Но фюрер пока там.

– Значит, в четверг, – задумчиво произнес Эрих, чертя вилкой на скатерти геометрические фигуры.

– Да, двадцатого. Вылетаем прямо с утра.

– А скажите, Клаус… Спрашивать об этом не ко времени, я понимаю, но все же… Насколько вы верите в успех?

– У меня нет ни тени сомнения, – не задумываясь ответил Штауффенберг. – Хотя, возможно, мы имеем в виду несколько разные вещи. Что вы подразумеваете под успехом?

– Насколько я знаю, под этим словом всегда подразумевалось достижение поставленной цели. Наша цель будет достигнута, если послезавтра некий господин перестанет исполнять все свои функции.

– Вот этого я вам гарантировать не могу, хотя и постараюсь сделать все от меня зависящее. Тут, видите ли, может вмешаться слишком много случайных и непредсказуемых факторов… Вы же знаете, как это бывает. Но вы назвали одну цель: на самом деле их две. Так вот, вторая – главная! – будет нами достигнута в любом случае.

– Клаус, вы начинаете говорить загадками. Что это еще за вторая, главная?

– Моральный пример, Эрих.

– Вот как… Любопытная постановка вопроса. – Эрих усмехнулся. – Я-то всегда считал, что главная наша цель – покончить с войной. Каждый ее лишний месяц, как вам известно, обходится сейчас Германии в двести тысяч жизней. Если война продлится еще год, мы потеряем еще – ни много ни мало – два миллиона. А вы, значит, мыслите отвлеченными категориями морали…

– Нет, почему же. И чисто военными тоже; в конце концов, это моя профессия! Но ведь не в них суть, согласитесь… Я Дитриху говорю: помилуй, кто же ходит с такой карты в твоем положении, ты посмотри, что у тебя на руках! Но вы его знаете: иногда бывает упрям как мул – продулся, естественно, капитальнейшим образом…

Кельнерша поставила перед ними две порции гуляша по-венгерски, тарелку с четырьмя тонкими ломтиками хлеба, две