Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
– Помню, помню, – весело перебил он, – мы еще говорили о синонимах.
– Да. И вот я хочу – должна – спросить: ты сам веришь, что это у вас получится?
Эрих неопределенно хмыкнул. Подобрав с земли шишку, он подкинул ее на ладони и, широко размахнувшись, швырнул, как бросают гранату. Шишка ударилась о сосновый ствол далеко впереди.
– Получится. – Он подмигнул совсем по-мальчишески.
– Я ведь серьезно спрашиваю, – сказала она с укоризной.
– А я так же серьезно отвечаю. Я мог попасть в сосну, а мог и не попасть, – у нас может получиться, а может и не получиться. В любом действии есть примерно равные шансы на успех и неуспех, а соотношение их, естественно, варьируется в известных пределах.
– Но как можно, Эрих! Если ты не уверен совершенно, как же ты тогда можешь, ведь… Есть ведь другие способы – ну, я не знаю, – ты только что был там на Востоке – мог бы перейти фронт…
– Перейти фронт?
– Ну да, а почему нет, ты ведь антифашист, Эрих, там есть этот комитет – ну, ты знаешь – Паулюс, Зейдлиц…
– Прости, – перебил он, – твой пример, боюсь, не слишком удачен. Ни Зейдлиц, ни Паулюс не были перебежчиками, их взяли в плен. Они до конца выполнили свой долг – не будем сейчас разбирать, правильным ли было их понимание долга, это вопрос другой. Если бы меня не вытащили из-под Сталинграда, если бы я там уцелел и оказался в числе тех девяноста тысяч – да, возможно, я тоже примкнул бы к «Свободной Германии». Я готов подписаться под всеми их призывами – покончить с нацизмом, покончить с войной, спасти страну от разгрома. Но пойми, они к этому призывают, а мы – имею в виду себя и моих товарищей, – мы это делаем, во всяком случае пытаемся сделать! Ты видишь разницу?
– Прекрасно вижу, но…
– Какие тут могут быть «но»? Пойми, Люси, что переходить из категории делающих в категорию призывающих я не намерен!
– Но, может быть, они тоже что-то делают?
– Где – в Москве? Вполне возможно! Но я хочу, чтобы судьба Германии решалась здесь – здесь, понимаешь! – а не в Москве или Вашингтоне!
– Почему ты на меня кричишь, Эрих, я ведь только…
– Люси, ради Господа Бога и всех святых, прекратим этот разговор. Не надо мне сейчас говорить: «подумай», «взвесь шансы» – я сделал это задолго до нашего знакомства…
Они вернулись к машине. Оставленный в тени, сейчас «кюбельваген» жарился на самом солнцепеке, край дверцы, когда Людмила взялась за него, обжег руку. Эрих запустил мотор и передвинул машину в тень.
– Смотри-ка, уже третий час, – сказал он. – Как ты насчет того, чтобы пообедать?
– Можно было бы, но ужасно не хочется возвращаться в город – воображаю, как сейчас душно в квартире. И там все так неприбрано, пыльно…
– У меня другое предложение. Тут где-то, в этих краях, – туда, в сторону Клотцше, – есть гостиница с ресторанчиком. Я помню, перед войной мы иногда бывали там со Штольницами – хозяйка его хорошо знала и меня тоже должна помнить. Съездим туда. Если она жива еще, обед нам обеспечен, и безо всяких карточек.
– Поедем, это ты хорошо придумал.
– Найти бы только дорогу…
Порядочно поколесив по просекам, они в конце концов выбрались на асфальтированное шоссе, где встречный велосипедист объяснил, как ехать дальше. У маленького гастхофа – низкого, словно вросшего в землю от старости, с высокой черепичной крышей – Эрих остановил машину и сказал, что пойдет выяснять ситуацию.
Оставшись одна, Людмила почувствовала, что выдержки хватит ненадолго. Она сидела в накаленной солнцем железной коробке, смотрела на белые стены в черном переплете фахверка, на вывеску с коваными завитушками, смотрела на безлюдное шоссе, на лес и высокие облака над соснами и с леденящей ясностью понимала, что очень скоро все это станет для нее одним из самых дорогих и самых мучительных воспоминаний…
– Ну как? – спросила она весело, когда Эрих вернулся. – Фрау хозяйка еще жива?
– О, вполне, и сразу меня вспомнила! Я договорился, что обед будет через час. Она предложила подождать у нее, но, может быть, лучше погуляем это время?
– Ну конечно, кто же в такой день сидит под крышей. Поехали снова в лес, там так хорошо…
Они загнали машину в какую-то просеку и снова ходили взад и вперед, разговаривая о разных пустяках. Говорить о главном было уже нельзя, поэтому говорили первое, что приходило на ум, перескакивая с одного на другое, иногда даже смеялись. А тени на траве удлинялись неумолимо и безостановочно, и время текло, как тонкий сухой песок сквозь пальцы.
Потом вернулись в гостиницу. Хозяйка накрыла стол в саду, в беседке из дикого винограда, они были единственными посетителями, и вокруг стояла бездонная тишина, только пчелы жужжали за изгородью из подстриженной бирючины. Людмила ела через силу, заставляла себя изображать удовольствие, даже похвалила что-то и оживленно сказала, что надо будет спросить у фрау Марты рецепт и непременно записать – если, конечно, даст, а то ведь многие хозяйки весьма ревниво оберегают свои кулинарные секреты… Тут же ей подумалось, что она явно переиграла, можно себе представить, как это выглядит, – просто идиотка какая-то, нашла время интересоваться кухонными рецептами. А слез не было, слезы уже иссякли, их даже не приходилось сдерживать, глаза оставались неомраченно сухими. Ей только очень хотелось пить, все больше и больше, вино было отличное – легкое, с каким-то горьковатым (полынным?) букетом, и она пила не стесняясь, не отставая от Эриха. Он попросил принести еще, и хозяйка поставила на стол еще одну запотевшую длинногорлую бутылку.
– Ох и печет нынче, – сказала она, утирая лицо передником. – По такой жаре одно удовольствие в погреб сходить, так и сидела бы там. Нет, горожанам летом не позавидуешь. А уж у вас там, в Берлине, господин доктор, и вовсе небось не продохнуть…
– Вы, фрау Марта, на редкость точно подметили одну из характернейших особенностей имперской столицы. Дышать там не так просто.
– Да бывала я у вас, знаю. Нынче и едете?
– Так точно, ночным.
– Ночным! Так у вас времени вон еще сколько. А чего ж тогда по жаре возвращаться в Дрезден? Дождались бы холодка, тут и отдохнуть есть где.
– Нет уж, увольте, в погреб мы не согласны, хоть там и прохладно.
– Шутник вы, господин доктор, как можно! Вон угловая комната стоит свободная, там тоже холодок. Ставни я с утра не раскрывала, а окошки все
