Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
– Да врет он, по обыкновению, – отмахнулся Мерц. – Ежедневно общаясь со своим хозяином, этот лакейтель попросту разучился говорить правду. Может, он скажет, что и покушения вообще никакого не было?
– Нет, факта покушения он не отрицает. Но фюрер, по его словам, «лишь незначительно ранен».
– Ну что за вздор! Не из пистолета же Клаус в него стрелял. Можете вы себе представить, чтобы кто-то мог уцелеть в комнате, где взорвался килограмм гексита?
– Кейтель, однако, жив.
– Его в тот момент могло там просто не быть! А если старику, пардон, понадобилось выйти в туалет?
– Ладно, не будем гадать. Граф должен вот-вот подъехать, тогда все узнаем из первых рук. Продолжайте пока рассылать приказы округам…
Медленно, со сбоями, раскручивался и набирал ход тяжелый механизм путча. Около семнадцати часов, когда Штауффенберг с Хефтеном приехали наконец в штаб, почти все подразделения, поднятые по тревоге, были уже на марше. Тыловые командования армейских корпусов получили условный сигнал и тоже начинали действовать согласно плану «Валькирия». Продолжать скрывать происходящее от Фромма было уже бессмысленно, и Ольбрихт опять пошел к командующему – на этот раз вместе со Штауффенбергом и Квирнгеймом.
– Выходит, фюрер все-таки убит, – сказал он, – граф это подтвердил, он только что оттуда.
– Что значит «граф подтвердил»? Вы ведь сами слышали мой разговор с генерал-фельдмаршалом! Что за вздорные и возмутительные слухи вы тут распускаете, Штауффенберг?
– Экселенц, это не слухи. Я сам пронес в конференц-зал бомбу с установленным мною взрывателем и слышал, как она взорвалась. Могу даже назвать точное время, когда это произошло: двенадцать часов сорок две минуты, я посмотрел на часы…
– Что?! Вы… вы… – Фромм начал угрожающе багроветь лицом, – вы мне осмеливаетесь говорить все это – и таким спокойным тоном! Вы преступник, граф Штауффенберг, изменник и государственный преступник!
– Экселенц, вам следует трезво оценивать обстановку. Фюрер убит, и…
– Да я не желаю вас слушать!! Ольбрихт, вызовите караул и немедленно арестуйте этого человека, чье имя я не желаю больше произносить!
– Опомнитесь, Фромм, – сказал Ольбрихт. – Совершен государственный переворот, центр Берлина занимают сейчас войска, поднятые по сигналу «Валькирия»…
– Какая еще, к черту, «Валькирия»! – заревел Фромм, вскакивая из-за стола. – Кто посмел – без моего ведома?!
– Приказ отдал полковник фон Квирнгейм по моему личному указанию.
Фромму стало страшно. Только теперь он понял, что избранная им позиция трусливого невмешательства завела его слишком далеко, оказалась ловушкой. Колеблясь и выжидая, он против своего желания позволил втянуть себя в это безумное предприятие, – кто же теперь поверит, что подчиненные ему войска поддержали путчистов без его ведома и согласия? А все эти негодяи, эти авантюристы, забывшие о присяге, – мало того что сами лезут в петлю, так они еще тянут за собой и других! Не помня себя от ярости, командующий бросился на Ольбрихта с кулаками. Общими усилиями его утихомирили и заперли в соседней комнате, где уже сидел начальник гарнизона генерал Корцфлейш, который по вызову прибыл, но сотрудничать с путчистами отказался. Вскоре туда же препроводили еще одного задержанного – офицера СД, который явился с ордером на арест Штауффенберга.
Эрих тем временем успел побывать в двух танковых училищах. Убедившись, что приказ получен и выполняется, он из Крампница позвонил в ОКХ, чтобы узнать, вернулся ли Бернардис и не будет ли каких-либо других заданий.
– Нет, капитан, ваше начальство еще не вернулось, – сказал Мерц, – но задание для вас есть. Нам только что сообщили о захвате радиостанции Кёнигс-Вустерхаузен, поезжайте туда – и чтобы передатчик был в рабочем состоянии.
– Помилуйте, я же не связист! Что я понимаю в передатчиках?
– А кто из нас понимает? Я вообще не отличу рубильника от трансформатора, вы все-таки ближе ко всей этой чертовщине. Связистов у меня под рукой нет ни одного, поэтому найдите их сами – арестуйте, если надо! Словом, поезжайте и разберитесь там на месте.
– Слушаюсь, – отозвался Эрих без воодушевления. – А что у вас? Клаус вернулся уже?
– Да, он здесь. Говорит, все прошло гладко, – ясно, Кейтель врет просто по привычке, чего ждать от этого прохвоста…
– Кейтель? Не понимаю. О чем вы, Мерц?
– Ну, он же уверял Фромма, будто Гитлер жив.
– Разве Фромм разговаривал с Кейтелем? Когда, уже после взрыва?
– Да, он звонил в ставку вскоре после того, как вы с Бернардисом уехали. Прошу вас, быстрее на радиостанцию – время не терпит…
Эрих, ничего не понимая, вышел из караульного помещения и остановился возле мотоцикла. Солдат за рулем запустил двигатель, покрутил рукоятку газа, вопросительно глядя на капитана.
– Теперь в Кёнигс-Вустерхаузен, – сказал Эрих, снова забираясь в коляску.
– Господину капитану предпочтительно через центр или в объезд?
– Давайте по Кольцу, скорее доедем.
Через несколько минут Потсдам и Михендорф остались позади. Мотоцикл покружил по развязке «клеверного листа» и, взревев, пошел заглатывать бетонированные километры автобана Магдебург – Франкфурт, образующего здесь южную ветвь Берлинского кольца. Эрих прикрыл глаза, они слезились от горячего ветра, который хлестал в лицо, пробиваясь под неплотно прилегающие защитные очки. Что все-таки произошло в ставке? Соврать Кейтель способен, но почему он вообще жив? Ведь не мог же начальник штаба ОКВ не присутствовать на совещании по обстановке; и если уцелел он, то мог уцелеть и Гитлер – хотя совершенно непонятно, каким образом. Взрыв был произведен, а мощность заряда рассчитывалась с трехкратным запасом…
Еще полчаса бешеной гонки сквозь ревущий тугой ветер, и впереди справа выросли тонкие мачты, стал прорисовываться паутинный чертеж антенн. На узкой дороге к воротам радиостанции, перегородив ее, стояла легкая бронемашина, унтер-офицер и двое солдат в полевом снаряжении, в касках и со штурмовыми автоматическими винтовками, подошли к мотоциклу. Эрих предъявил свое удостоверение особоуполномоченного штаба командующего армии резерва, и его пропустили. На станции все оказалось в полном порядке – эсэсовская охрана, обезоруженная, сидела в запертом помещении склада, технический персонал был на месте, и передатчик работал как ни в чем не бывало, излучая в эфир штраусовские вальсы.
Командир танковой роты, занявшей станцию, понятия не имел о том, что происходит, и, похоже, совершенно этим не интересовался. Полученный приказ он выполнил, а остальное его не касалось. Эриха он заверил, что будет неотлучно находиться у микрофонов и проследит, чтобы дикторы не вздумали зачитать какое-либо сообщение, не визированное штабом ОКХ. «Разумная предосторожность, – сказал он одобрительно, – за этими штатскими, знаете ли, нужен глаз да глаз, иначе эта публика такого натворит…» Канал прямой связи с Радиоцентром, позволяющий вести передачу непосредственно из студии на Мазурен-аллее, был по требованию Эриха заблокирован в первую очередь.
Обратный путь – немногим более тридцати
