Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

– Не думаю, Ольбрихт сейчас с Беком и Вицлебеном…

– Значит, фельдмаршал все-таки приехал?

– Да, но в подавленном настроении и вообще… Ничего, я дал Ремеру указание немедленно захватить Радиоцентр и арестовать Геббельса. Это многое изменит, вот увидите… – Он обернулся к телефонисту. – Соедините меня с инженерным училищем, и поживее!

Что за нелепость, подумал Эрих, выходя из кабинета. Прошло почти восемь часов после покушения, и только сейчас спохватились, что надо арестовать Геббельса, самого опасного в данный момент человека. Поздно, поздно…

Еще недавно он был почти уверен в успехе переворота. Не верил вчера, не верил сегодня утром, когда Вернер позвонил с аэродрома и сказал, что они вылетают в ставку. А после их возвращения – поверил. Поверил в невозможное, в совершившееся вопреки всему чудо. Ведь тогда – выезжая в Крампниц – он еще не знал о телефонном разговоре Фромма с Кейтелем.

А теперь вера ушла сразу, как вода из треснувшего сосуда. Заговор был рассчитан на молниеносный эффект – своего рода политический блицкриг, – а этого не получилось. Не вышло! Долгие месяцы подготовки, ежедневный смертельный риск, страшная участь тех, кто, сорвавшись на каком-нибудь пустяке, бесследно исчезал в подвалах гестапо, – все оказалось напрасным. Непонятно, необъяснимо – люди, посвятившие жизнь искусству войны, изощренные знатоки тактики, годами отрабатывавшие умение переиграть противника, навязать ему свою волю, сейчас вели себя как растерявшиеся новобранцы в первом бою. И даже Штауффенберг, с его огромной энергией убеждения, был теперь, похоже, бессилен что-либо сделать.

В коридоре к Эриху подошел лейтенант Йорк фон Вартенбург.

– Вы не находите, что все это начинает выглядеть как-то странно, – сказал он, закуривая. – Я, конечно, не специалист по государственным переворотам, но, по-моему, что-то мы делаем не так. Положим, кто из нас специалист… А вы-то, доктор, и вовсе зря ввязались – сидели бы лучше над своими молекулами.

– Что я больше всего люблю, Петер, так это получить хороший и своевременный совет. Слышали? Новый главнокомандующий все же приехал.

– Если вы имеете в виду Вицлебена, то он уже удалился.

– А ваш дядюшка говорит, что они с Беком сидят у Ольбрихта.

– Нет, уехал. Только что – я видел, Ольбрихт его провожал. И фельдмаршал сказал еще такую фразу: «Словом, пока не вижу необходимости; если что-либо изменится, вы знаете, где меня найти». Боюсь, старики начинают терять голову. Эрих, а вот по совести: вы сами допускали – в принципе – возможность успеха?

– Естественно. Примерно один шанс к двум.

– Вот как? Я, пожалуй, вообще не допускал. Понимаете, у меня с самого начала было ощущение… как бы это поточнее сказать… ну, если угодно – безнравственности всей этой затеи.

– Безнравственности? – переспросил Эрих.

– Вернее – недопустимости. Ведь если разобраться, наш заговор – это не что иное, как попытка уйти от ответственности… Нет, я сейчас не о персональной ответственности каждого из нас, я имею в виду коллективную ответственность всего народа. Перед историей, перед собственной совестью…

– Народ вы оставьте, он в наших забавах не участвует. Говорите уж тогда об ответственности определенных кругов, определенного сословия.

– Как вам угодно, Эрих, можно сформулировать и так. Сословие ведь тоже часть народа, не правда ли? Так вот – теперь, когда война проиграна, нам вдруг захотелось, passez-moi le mot[19], выскочить чистенькими и благоуханными из дерьма… в котором сидели десять лет, не особенно этим возмущаясь.

– Ну, это кто как.

– Я не о возмущении шепотом. А многие ли протестовали вслух? Это ведь только теперь все становятся такими убежденными противниками диктатуры… Вот и представьте себе: затея наша удалась, Шикльгрубера убили, дюжину-другую его главных помощников расстреляли или попрятали по тюрьмам, а остальные – да помилуйте, остальные вообще ни в чем не виноваты, они лишь выполняли приказы! Сплошная идиллия, верно? Нет, доктор, так просто это не делается, Германии еще придется платить по счету сполна и без скидок.

– Я вижу, вы там вокруг Мольтке все помешались на философии. Вполне возможно, что в плане высшей исторической справедливости все это верно – то, что вы говорите. Я никогда об этом не думал. Я не привык мыслить отвлеченными категориями, моя специальность – физика, без всяких «мета», и я отказываюсь понимать, почему немецкие женщины и дети должны искупать вину эсэсовцев, которые убивали женщин и детей в других странах…

– Да просто потому, что каждый народ заслуживает своего правительства, – сказал Йорк. – Вы говорите: никогда не думали. А задуматься стоит, доктор. Хотя бы над тем, почему именно мы, немцы, так охотно надели эсэсовскую форму и ринулись в эти «другие страны», объявив их своим жизненным пространством.

– А что, никто, кроме нас, не вел захватнических войн? И не совершал зверств на захваченных землях? Смелое утверждение, Йорк!

– Этого я не утверждаю. Но факт остается фактом: никто никогда не умел подчинить мораль долгу с такой легкостью, как это умеем мы. Скажи лишь немцу: «Сделай это, это твой долг!» – и он сделает что угодно, не задумываясь и без колебаний. Вспомните Хагена!

– Обер-лейтенанта фон Хагена? А что он еще натворил?

– Да нет, нет. – Йорк улыбнулся своей широкой мальчишеской улыбкой, показывая редкие зубы, крупные и неровные. – Я имею в виду того, из «Нибелунгов». Наш национальный герой Хаген фон Тронье, вернейший из верных, олицетворение германской верности – и в то же время подлый предатель, гнусно, изменнически убивший Зигфрида. Вспомните, как он выспрашивает Кримгильду про уязвимое место на теле ее мужа, просит нашить крестик – чтобы не сводить глаз, охранять – и именно в этот пришитый ею крест, подкравшись сзади, всаживает копье. А ведь это идеальный рыцарь по отношению к своему сюзерену. Знаете, я не уверен, что подобного героя можно найти в эпосе какого-нибудь другого народа, – интересно было бы спросить у филологов. Зато у нас Хаген любим и воспет! Да, убийство вероломное, бесчестное, но ведь не почему-либо, а из чувства феодального долга, из верности королю Гунтеру – критерий сомнительный, но издавна понятный немцу; вот, кстати, откуда девиз на эсэсовских кинжалах: «Моя честь – верность». Нет, Эрих, тут все очень закономерно… и очень, к сожалению, по-германски. Мы теперь слишком многое склонны списывать на национал-социализм, более того – на личные качества Гитлера и людей из его ближайшего окружения. Все, мол, дело в них, это они растлили Германию…

– По-вашему, не растлили?

– Растлили, разумеется, какую-то часть – самых слабых, самых неустойчивых, но дело ведь не только в этом, неужели вы всерьез допускаете возможность того, что кучка