Учительница - Михаль Бен-Нафтали

Михаль Бен-Нафтали

Учительница

Ибо невозвратимый образ прошлого грозит исчезнуть с каждым настоящим, которое не осознает своей связи с ним.

Вальтер Беньямин

Перевод с иврита

Анны Субич

Фотография на обложке

Кристины Бертран

ילתפנ־ןב לכימ / הרָומה

Copyright Keter Publishing House Ltd.

Published by arrangement with The Institute for the Translation of Hebrew Literature

ИД «Книжники», 2020

ИД «Книжники», обложка, 2020

А. Субич, перевод, 2020

К. Бертран, фотография, 2020

1

С тротуара смыли кровь. Когда не осталось никаких следов произошедшего, дождь, поливочные шланги и дворники общими усилиями очистили асфальт. И снова узкая улица смиренно приняла вереницы людей, бумажный мусор, брошенные на ходу окурки, велосипеды и коляски. Снова бегали дети, спотыкаясь о неровную брусчатку, справляли нужду животные, и даже пустые мусорные баки вернулись на свои места. Время от времени мимо проносились кареты скорой помощи. Опавшие листья сгребли в кучи. Пройдет лет тридцать, и никто не вспомнит ту ненастную ночь, когда покончила с собой учительница, жившая в мансарде одного из немногих сохранившихся с тех пор домов. Сознательно, с той же сдержанной строгостью, с какой она привыкла делать все – оплачивать счета, плавать в бассейне или преподавать, – и с той же бесстрастной беспощадностью, с какой проводила по классной доске своими длинными ногтями, чтобы утихомирить учеников, она – учительница – свела счеты с жизнью.

2

Никто не знал истории Эльзы Вайс. Мало кто называл ее по имени. Обычно ее приветствовали так, будто она какой-нибудь генерал или высокий чиновник, о прибытии которого предупреждают заранее. Она сама придумала себе служение и служила верно и преданно – не людям, не начальству, не своим подопечным, а чему-то иному, возвышенному и неведомому, чего, возможно, сама не могла до конца объяснить. Она вызывала в нас трепет, как богиня ярости. Милостивая Учительница Горгона заваливала учеников домашними заданиями, словно проверяя на выносливость, стойкость и выдержку, и пыталась сломить их волю, чтобы утвердить свой авторитет.

Эльза Вайс не оставила после себя никаких свидетельств своей жизни. Она не желала рассказывать о себе, да и вообще обсуждать что бы то ни было, не хотела читать нам нотации или воспитывать нас. Она вовсе не собиралась определять наши судьбы и самосознание, наши вкусы и моральные принципы. Мы не слышали от нее ни единой внятной идеи или политического мнения, по которым можно было бы судить о ее внутренних убеждениях, о взглядах на знание, истину или веру. Возможно, что-то мы могли бы сообразить и сами. Догадаться, что она не верит в Бога, не соблюдает кашрут или шабат. Она злилась на мир, как человек, начисто лишенный веры. Возможно, и наоборот – хотя все ее существо кричало о нежелании смириться. Если и было в ней что-то религиозное, то выражалось оно в преданности своему делу и невероятном рвении, с которым она выполняла свои обязанности, в самозабвенном усердии во всех делах. Можно сказать, она вкладывала в работу всю душу – если бы не закрадывалось подозрение, что это не душа, а нечто иное.

Редкий снимок, более или менее точно запечатлевший ее примерно в пятидесятилетнем возрасте, – фотография на паспорт, сделанная через двадцать лет после ее приезда в Израиль. Фотография эта кочевала из одного школьного альбома в другой, как если бы тоже обладала могучей силой, жаждущей освободить место для чего-то еще, что не содержит послания, не выражает отношения к миру и лишь воплощает само понятие «учитель». Лицо Эльзы Вайс было зеркалом ее жизни. Это было высокомерное, суровое лицо существа, которое редко нисходит до общения с другими смертными. Изможденное, печальное лицо Мадонны или жрицы – казалось, однажды на нем отразился сильнейший экзистенциальный страх, и с тех пор оно застыло непроницаемой маской, от которой хотелось отвести взгляд. Невозможно было долго смотреть на Эльзу Вайс – становилось не по себе.

3

Каждое утро Эльза Вайс направлялась в школу твердым, быстрым, уверенным шагом, не останавливаясь. Скорее всего, проходила по улице Дизенгоф, поворачивала на Ибн-Гвироль, шла до Шпринцак. А может, предпочитала маленькие улочки – Губерман или Марморек. Никто из нас ни разу не встречал ее вне школы – ни в кафе, ни в театре, ни в парке Меир, ни в городской библиотеке «Бейт-Ариэла», где она проводила долгие часы за чтением книг, ни в бассейне, где плавала. Никто не видел, как она входила или выходила из этих мест. Она возникала в классе будто из ниоткуда, всем своим видом требуя, чтобы ее лишний раз не трогали; появлялась и исчезала из поля зрения по своему желанию. Было невозможно угнаться за ней, когда она направлялась куда-то своей решительной походкой, явно не приглашая никого себя сопровождать.

В то время, когда она нам преподавала, ей было около шестидесяти. Ее маленькое, изрезанное морщинами лицо несло на себе отпечаток внезапно обрушившейся старости. Суровый образ дополняли волосы, уложенные вокруг головы бережно и терпеливо, словно глина на гончарном круге, и поднятые в величественную пирамиду. Если бы кто-то вытащил черную шпильку, которая держала прическу, волосы упали бы до самой талии, создавая обманчивое впечатление, будто их никогда не касались ножницы или бритва. Высокий пучок удлинял узкую и тонкую, плоскую на вид фигуру, облаченную в хлопковые блузки и шерстяные юбки. У нее были выцветшие серо-зеленые глаза – когда-то давно слезы разбавили их оттенок, – но она подводила их ярким синим карандашом, отчего зрачки сверкали, как горящие угли. Полные, припухшие, будто бы искусанные губы были накрашены темно-коричневой помадой. Этот горделивый, яркий образ не сообщал: «Я хороша собой» или «Я существую». Он выражал силу, протест, сопротивление. Эксцентричный макияж бросал вызов самой идее красоты и резко контрастировал с серыми костюмами вовсе не для того, чтобы загримировать лицо, сделать его более юным и привлекательным. То было заявление иного рода: «Не приближайтесь» или «Держитесь подальше». Эльза Вайс пряталась в этом чужеродном теле, которое нетерпеливо отсчитывало прожитые ею годы. При этом она не скрывалась под маской учительницы. Ее убежищем была она сама, единственная в своем роде, закаленная в боях тигрица, прекрасная и ужасная, проворная как лань – несмотря на то что ее вряд ли можно было сравнить с благородным животным,