Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон

Джим Харрисон

Волк

Ложное воспоминание

Роман

Jim Harrison

A False Memoire

A Novel

* * *

Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

От автора

Когда собака предупредительно лает или рычит в ночи, я задаюсь вопросом: что там такое – бродячая кошка, скунс, убийца, привидение? Однажды утром пришло в голову, что люди не говорят о смерти потому, что даже простейших из них смерть не очень интересует. Конечно, все меняется, когда она подбирается близко к конкретной личности, но до той поры смерть остается простой вероятностью, столь же актуальной, как моментальный снимок Луны для зебры. Разумеется, не без причин я свожу вместе похороны, свадьбы, любовные романы – смертоносные события, которые просто случаются, откуда можно вычесть или прибавить ветхую пристройку. Даже сейчас решимость на риск показаться напыщенным и, может быть, соответственно, опозориться предвещает новый душ из серы и корпии для дальнейшего облегчения человеческого существования под привычной броней из грязи. Бестолковый абзац всегда ядовит. Впрочем, начнем историю – я не намерен толковать о смерти. Это воспоминание, главным образом о 1956–1960 годах, записано с нынешней точки зрения – значит, воспоминание ложное, даже не хронологическое: автор самопроизвольно состарился до тридцати трех лет, до того перепутья, где литературные души всегда оборачиваются и оглядываются назад. Впрыснуты почти все яды, некоторые своей рукой; как взвесить ткани душевного шрама? Наверняка способ в конце концов изобретут, но в данный исторический момент придется ограничиться прозой, ведь, независимо от числа их поклонников, природа, любовь и бурбон оказались негодными лекарствами от рака. Фамилия моя Суонсон не самая настоящая и не славная, – не настоящая потому, что была дана моему деду, шведу, на острове Эллис[1]: по мнению иммиграционных властей, скандинавские эмигранты слишком часто носят одинаковые или похожие имена, проще было бы их совсем сменить или отыскать у предков что-нибудь новенькое. Каждой прибывшей душе любезно отводятся три минуты на размышление. Вышел Суонсон, хотя вряд ли внук или сын лебедя[2]. Назвали меня Кэрол, а чтоб не путали с женщиной, еще и Северин, имя слишком игривое и иностранное, поэтому для себя я решительно Суонсон, равно как и для тех, кому хочется как-то меня называть. А не славная фамилия потому, что в короткой, более или менее известной истории моей семьи никто не совершил ничего, достойного упоминания, – почти все дети рождались дома, браки заключались поспешно, приватно, нередко в связи с вопросом о законности ребенка, готового появиться на свет. Один мой дед, неудачливый фермер, был больше полувека привязан к практически бесплодным шести десяткам акров. Умер так и не осилив покупку трактора, оставив наследникам неоплаченную закладную. Другой дед – бывший лесоруб, буян, фермер, деревенщина, пьяница. Претенциозная тетка утверждала, будто некий дальний родственник в начале девятнадцатого века окончил Йель, но никто ей не верил. Мой отец был первым в обеих семейных линиях выпускником колледжа, стал во время Великой депрессии государственным агрономом, погиб в ужасной катастрофе, – по любой справедливой оценке несчастный человек. В угоду поклонникам звездного культа я родился под знаком Стрельца глубокой, необычайно поганой зимой 1937 года; детство было приятным, абсолютно непримечательным, о нем вряд ли когда-нибудь еще зайдет речь.

Так или иначе, вот вам история, вымысел, роман: «Костяк мой искорежен страдальческой смертельной болью, поэтому я должен рассказать свою историю», – сказал кто-то много лет назад. Я никогда не видел волка – звери в зоопарке не считаются, они, в конце концов, не интереснее дохлого карпа, угрюмые, скрытные, мрачные. Может быть, волка я никогда не увижу. И не считаю эту небольшую проблему главной ни для кого, кроме самого себя.

Глава 1

Гуронские горы

На запад от Рид-Сити, заштатного окружного центра в бесплодной долине, с маленьким желтым кирпичным зданием суда, перед которым на лужайке пушка на приколе рядом с мраморной плитой, где имена погибших на Первой и Второй мировой войнах выбиты золотом, а имена оставшихся в живых участников выписаны простыми буквами с подозрительной кладбищенской аккуратностью. Дальше пятьдесят миль к западу по сосновым пустошам, на которых разбросаны маленькие фермерские поселки, где нередко не насчитается и тридцати человек, или просто бакалейные лавки с заправками, с обшарпанным алюминиевым трейлером или домом в один, порой в два этажа, приткнувшимся в ожидании более благополучных времен; в лавочках небогатый залежалый товар – тушенка, болонская колбаса в банках, польские колбаски, консервы, покрытые пылью, наживка для рыбалки в пакетиках, средства от комаров в аэрозолях, корма для скота, изредка автомат с попкорном на улице перед дверью. Узкой дорогой средь смешанных хвойных деревьев, кедров, сосен, немногочисленных покосившихся падубов, берез, недолговечных тополей с мягкой древесиной, которые живут меньше двадцати лет, заваливая лесную землю гниющими стволами и ветвями. Еще дальше к западу сквозь таинственные чрева заболоченных низин, невидимо отделенных от воздуха переплетенными ручьями, речушками, непроезжих по весне и летом из-за комаров и слепней. Трясины залиты солоноватой водой, болота затянуты зеленой ряской, кочки поросли папоротником; топкие сфагновые болота, губчатые и податливые под человеческими ногами, в окружении непроходимых зарослей тамариска. Короче, земля без истории, достойной внимания, с неизменно гадким климатом, где через сто лет порубок остались лишь немногочисленные следы некогда росших здесь огромных сосен, – одинокие обугленные, почти окаменевшие пни четырех футов диаметром напоминают о деревьях высотой чуть ли не в двести футов, которые покрывали северную половину штата и Верхний полуостров[3], – земля, с настоящим бесстыдством начисто разоренная деревянными баронами после Гражданской войны, когда все деньги текли в южные города, Сагино, Лансинг, Детройт, на восток, в Бостон, Нью-Йорк, а дома, даже большие фермерские на довольно хорошей земле, строились неумело, неряшливо по сравнению с Массачусетсом или Вермонтом, быстро ветшая. На запад к озеру Мичиган, потом поворот на север вдоль берега к проливу Макино, через висячий мост; еще триста миль к западу через малонаселенный Верхний полуостров; снова на север к обширным безлюдным Гуронским горам.

Я выполз из спального мешка, зачерпнул кружкой воду из жестяного ведерка, но она согрелась, ночной ветер засыпал ее золой, смешавшейся с дохлыми комарами, образовав сверху пленку. Натянул штаны, ботинки, пошел к ручью. Травы и папоротник мокрые от росы, листья мягко пружинят под ногами; земля бледно-зеленая за полчаса до восхода солнца над