Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон
Выпиваю несколько чашек кофе, глядя в облачную безлунную тьму за костром. Когда так или иначе придет пора умирать, это вполне может произойти в пасти гризли, правда, они водятся в тысяче миль дальше к западу. В пейотовом трансе глупо растопырились голые хористки, ободранные до свекольного цвета, с чернильночерными масляными дырами, твердыми, как базальт. Старая шутка про женщину, удушившую между ляжками крысу. В барах по всей стране проститутки, шлюхи, дешевки, суки, киски, девки, стервы, трахальщицы, динамистки и прочее. Тридцативосьмилетняя женщина в Детройте с дико взбитыми волосами, пивным валиком жира на талии, с красным ртом, как военная рана, косо ухмыльнувшимся тебе в зеркале над бутылками, на что ты скосил в ответ слепой глаз, угостил ее выпивкой, шнапс со льдом, дал прикурить, глядя на пальцы с когтями, навевавшими воспоминание о леопарде. На щиколотке у нее был браслет с серебряным объявлением БОБ. Она выпячивала губки, по-детски лепетала про кино, что стряслось с Рэндольфом Скоттом, и представилась специалисткой по космосу. Хорошо знает космос. Самодельный перманент. Некий Тони. Укладка волос и девичьи посиделки. Идешь в туалет, глянешь на себя в зеркало, думаешь – если ты настоящий американец, скажем морской пехотинец, парашютист-десантник, водитель грузовика, надо бы ее трахнуть. Только ведь ты не он, поэтому высишься над писсуаром, член в обратной похоти уже почти ушел в тело, выдумываешь оправдания. Вдруг у нее сифилис! Или она неделю не мылась, кожа старой чешуйчатой ящерицы, или целая куча прыщей, как у дикобраза, или просто слишком толстая. Но из этого ничего не выходит, поэтому сматываешься из туалета, она видит в зеркале, как ты выскакиваешь в дверь на улицу, чувствуя себя не слишком мужественным, зато в безопасности, думая, это было бы все равно что трахнуть пылесос, вспоминая прохладные сельские монастыри, птицы сладко поют за окнами, мать настоятельница опускается перед тобой на колени после вечерни. В монастырях нет никаких монахинь. По крайней мере, клакерша из средней школы после футбольного матча искренне надеется, что любовь придет вместе с приданым в кедровом сундуке со сложенными на дне белыми муслиновыми наволочками, на которых желтыми нитками вышиты их имена. И, без всякого интереса занимаясь любовью, рассказывает о забавном жутко вонючем эксперименте на уроке химии. Голая от пояса до носочков.
Проверяю свои снасти, простое приспособление, позволяющее, не рыбача, удить рыбу. Забрасываешь крючочек, привязываешь леску к дереву или к низкой ветке. На первой леске ничего, один голый крючок, однако на второй – маленькая ручьевая форелька, глупейшая из форелей, дюймов девять длиной. Я ее вычистил, выпустил кишки в ручей, не желая привлекать енотов, способных учуять рыбьи потроха за мили. Завернул форель в фольгу, сварил с луком и съел с хлебом-солью. На десерт сунул палец в баночку с медом, вытащил, облизал. Небо едва начинает светлеть, невидимые птицы поют скорей для того, как теперь говорится, чтобы прогнать других птиц.
После восхода солнца я несколько часов проспал, удивляясь своим ночным страхам и вернувшейся к полудню храбрости. Пришлось уговаривать отсыревшие мозги поспать, промычав «Старый тяжкий крест», который для меня равнозначен исповеди в окопах. Одна женщина пела этот гимн на похоронах чистым переливчатым плачущим голосом на сыром ветру из-за сараев. Бабушка настояла на таком анахронизме, это ведь был ее старший сын. Я пел много гимнов летом в Нью-Йорке в комнате на Гроув-стрит, выходившей в колодец размерами шесть на шесть, усеянный на дне газетами, бутылками, старыми щетками от швабр. При дневном свете там шмыгали крысы. Никак не мог свыкнуться с городом, казавшимся абсолютно зловредным, лучше бы оказаться в любом другом месте, но никак нельзя вернуться домой, заявив, что ушел навсегда. Старые песни, выученные пятнадцатилетним баптистом: «Источник, полный крови» (из вен Эммануила), «Я спасен» (в Его руках) и самая лучшая «Чудна несравненная милость Иисуса». Мне просто нечего было делать в Содоме, только в девятнадцать лет я отказывался признавать этот факт. Салли утешала меня, Грейс умасливала дом. Я дешево ценил такие слова, как судьба и время, и ничего не мог с этим поделать. Исписал многочисленные листы бумаги названиями вещей, которых хотел, по которым скучал, желая обрести способность составить предложение; вечно полупьяный, в душной жаре, слова как бы сочились из костяшек пальцев:
солнце жук грязь земля сирень лист листья волос флердоранж клен бедро зуб глаза трава дерево рыба сосна солнечник окунь лес док берег песок лилии море камыши шест вода водоросли облака лошади золотарник дорога воробьи скала олень тетерев пень овраг ежевика куст хижина колонка холм ночь сон сок виски карты сланец камень птица сумерки рассвет сено лодка парень дверь девушка амбар солома пшеница канарейка мост сокол асфальт папоротник корова пчелы стрекоза фиалки ость ферма стойло окно ветер дождь волны паук змея муравей река пиво пот дуб береза ручей топь почка кролик черепаха черви скот звезды молоко луна-рыба каменный окунь уши палатка петух ил гречиха перец гравий осел сверчки кузнечик вяз колючая проволока помидоры библия огурец дыня шпинат бекон ветчина картошка плоть смерть изгородь иволга кукуруза дрозд яблоко навоз молотилка пикули погреб кусты кизил хлеб сыр вино бухта мох крыльцо лощина форель острога спаниель стог веревка вожжи шланг лук-порей репчатый лук нога.
Закончив, задохнулся и много дней носил список с собой. Начал с Западной Сорок второй, ходил мимо доков под скоростными шоссе, всегда держась как можно ближе к воде, вокруг краешка острова, вокруг Бэттери[6], потом вверх по Восточной Сорок второй, едва что-нибудь замечая или запоминая. Невозможно вернуться домой и признать поражение, продав выпускной костюм, заложив выпускные часы. В приветственной речи было сказано:
