Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон
Мы бестолково болтали несколько минут, я попросил для нее еще выпивку, но бармен отказал. Она сразу же развернулась, ушла, я за ней, абсолютно уверенный, что дойду от стола до дверей. Бармен ухмыльнулся. Я себя чувствовал старым, утонченным, но неуклюжим. Прошагали несколько кварталов – она в шатком молчании – до закусочной, выпили кофе, и официантка за стойкой велела мне увести даму, пока ее не стошнило. Пришли ко мне, она быстро разделась, натянула вместо пижамы мою футболку, рухнула в постель. И заснула, прежде чем я успел сфокусировать взгляд на ее теле или сказать что-нибудь. Я разделся догола, лег, дотронулся до ее живота, но она уже храпела. Ощутил непривычное оцепенение, головокружение, как приблизительно годом раньше, когда одевался перед футбольным матчем, зная, что в течение нескольких следующих часов из меня будут выколачивать потроха. Лежал какое-то время, трогая ноги, груди, оставил руку в промежности, думая, что фактически первый раз сплю всю ночь с девушкой и что недостойно мужчины воспользоваться пьяной женщиной. В желудке у нее бурчало, я надеялся, что ее не стошнит, потому что чистое белье получу только через четыре дня. Потом встал, включил свет, посмотрел на нее, сперва издали, а потом очень близко, точнее сказать, с расстояния в пару дюймов. Сердце, казалось, вот-вот разорвется, я снова лег в постель, на нее, попытался войти, но кончил при первом же прикосновении.
Проснулся на рассвете, совершенно подавленный и виноватый, стал смотреть на нее из кресла у окна. Она глубоко и ровно дышала в тени, откинув одеяло; виднелось гладкое бедро, белая ягодица, следы загара на спине. Я поднялся непривычно рано, чего не любил делать в городе под лязг и шипение мусорного грузовика на Хьюстон-стрит, в грязном свете; солнце здесь даже летом не яркое, воздух пахнет, словно спрыснутый нефтяными химикатами. Она чуть шевельнулась, перевернулась на живот, намотав на себя одеяло, оно натянулось, обрисовало бедра. Будто картинка в грязном журнале. Никакого волнения, неожиданное онемение. Она как бы излучала тепло, я задыхался, спя с ней, – непривычный сладкий запах, развеявшийся до тонкости аромат духов, комната с первым светом съежилась в острой бессоннице. Вздремнул в кресле час-другой, целиком слыша уличный шум. Она все спала, впрочем, теперь укрытая. Я вышел в коридор, принял душ, а когда вернулся, она стояла у плитки на кухонном столике, готовя кофе.
– Эти негры старались меня напоить, – улыбнулась она.
– Не припомню.
Она долила себе в кофе холодной воды, поспешно выпила. Завернулась в простыню.
– Хочу душ принять.
Я объяснил ей, где душ, предупредил осторожнее обращаться с горячей водой, которая если есть, то сплошной кипяток. Обнаженная или практически обнаженная в самых важных местах девушка пьет кофе у меня в комнате. Почти захотелось вернуться домой, рассказать старому другу. Лег в теплую постель, которая пахла пивом.
Лежал в брюках, глубоко дышал, унимая нервозность. Казалось, прошел час, прежде чем она вернулась, встала полностью обнаженная над кроватью, расчесывая волосы короткими нервными рывками, глядя на меня сверху вниз. Я дотянулся до нее, дотронулся. Она повернулась, уронила расческу, очутилась рядом в постели, протянула руку, расстегнула молнию на брюках. Я их быстренько сбросил, мы поцеловались. Я немедленно вошел, хотя она была не совсем готова.
Ранним вечером проводил ее до угла Макдугал, где можно было поймать такси. Посмотрели на детей, игравших в баскетбол в садике за высокой оградой. Она дала мне номер телефона и адрес. Я себя чувствовал совсем другим и гадал, заметно ли это кому-нибудь. Мы занимались любовью, спали, целый день курили, быстро выбегали за деликатесами. Она взяла в рот мой член, что раньше случалось всего один раз со шлюхой в Гранд-Рэпидс, и я потянулся к ней вниз, чего никогда раньше не делал, хотя обсуждал дома с друзьями. Подразумевалось, что каждый из нас вкусил женщину, и если какой-нибудь бедный дурак признавался, что нет, все понимающе хохотали в запертой комнате или на ферме. Я чувствовал боль, содранную кожу. Один день стоящего траханья в девятнадцать практически равняется всему случившемуся с той поры в моей жизни. В том моменте сосредоточилось все любопытное, я до сих пор чувствую ее запах на своих руках и губах. Зашел в бар «Котел с рыбой», громко потребовал эль, решительная перемена, потому что обычно я мямлил в барах с акцентом деревенщины Герба Шрайнера, который в Нью-Йорке с трудом понимали.
Использовал остаток растопки, высушил на огне поленце, поджарил картошку с луком, съел прямо со сковородки. Едва светает, но ясно, первые столбы света ловят туман, поднимавшийся сквозь кусты и деревья. Точно так же было в Черном лесу в 1267 году, когда крестьяне рано вставали, обувались в утренней сырости. Вытер своей рубашкой ружье, смахнув влажный бисер, выступивший на холодном стальном стволе, и снова отправился вверх по ручью, чтобы продолжать путь оттуда, откуда меня вчера вернул дождь. Судя по карте заповедника, здесь самый глубокий участок леса, не отмечены даже бревенчатые гати, с безымянным ручьем, где разбит мой лагерь, вытекающим из ближайшего из двух маленьких озерков тонкой извилистой струйкой, постепенно расширяясь по ходу на север к Верхнему озеру.
Примерно в миле от палатки набрел на коническую кучку свежего медвежьего помета. Наверно, малину ел. Понадобилось несколько минут, чтобы оправиться от потрясения, впрочем, тут я вспомнил, что черные медведи редко на кого-нибудь нападают. Тихонько шагаю по мокрому папоротнику, промокнув до пояса, а потом ярдах в ста впереди на пригорке на краю небольшого болота вижу медведя. Он вдруг повернулся ко мне, чуя запах, почти с неощутимой скоростью ринулся, ухнул в болото.
Все они одинаковые. Убежденные в этом, прокручивают свои особенности вокруг одной головы, части тела тоже взаимно заменимы. В молодости дух захватывает, когда видишь в словаре слово «грех», проведя утро в Библейской школе. Иезавель, Мария Магдалина, Руфь у моих ног, дочери Лота, наложницы Соломона. Они бесновались в стране Гадаринской, где были исцелены бесноватые, вновь и вновь выходившие из гробов, когда бесы вошли в стадо свиней числом три тысячи, и они бросились в море и утонули. Над тонущими свиньями пенные волны. Умножаю свиней в загоне рядом с кукурузным амбаром. Их всего восемь, трудно вообразить тысячи, причем каждая одержима бесом дурной женщины. Когда исправишься и очистишься от всей мерзости, дюжина женщин по всей стране, с которыми ты плохо обошелся, узнают об этом и бросятся в Красное море или в загон для свиней. Можно их отметить флажками на карте Соединенных Штатов и Канады. В
