Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов

— Я буду чернорабочим, — отвечал я ей совершенно спокойно.

Я хотел добавить, что по учению, фарисейски исповедываемому ею и народом, к которому она принадлежала, не в физической сытости заключается цель человеческой жизни. Но это было бы обличением, а я устал обличать.

32.

Виталий предложил мне провести у него несколько дней, отдохнуть после далекого странствования. Искренно благодарный ему, я охотно согласился на его любезное предложение. Действительно, покой необходим моему утомленному телу.

— Ты поможешь немного Елене управляться внизу в трактире. Там по вечерам обыкновенно бывает особенно много дела, — прибавил Виталий.

И на это я охотно согласился. Отчего, в самом деле, мне было не помочь Елене? Хотя я и не знал хорошенько, в чем собственно будет заключаться моя помощь. Записывать счеты? Стоять за конторкой или мыть тарелки посетителей?

Мне все казалось одинаковым, одинаково мелким и ненужным, но не заплатить за гостеприимство я не мог.

33

Я, конечно, и не подозревал, что одно мое появление вечером в трактире, один слух об этом появлении, сторицей окупит все затраты на оказываемый мне Виталием скромный прием, увеличит в десять, двадцать раз его обычный ежедневный доход.

Когда я вечером спустился в трактир, оказалось, что меня там ждали целые стаи любопытных.

Праздный и скучающий житель поселка собрался смотреть на представление.

За столик платили большие деньги.

Проповедник, отвергнувший царский венец, фокусник, дикий человек, не сумевший воспользоваться богатством, которое было в его руках, и нищим вернувшийся на родину — это был какой-то феномен, женщина-обезьяна, великан с одним глазом!..

Меня встретили — одни смехом, другие — удивленными взглядами, третьи с каким-то страхом рассматривали меня, точно боялись, что я на них брошусь.

Ко мне потянулась буквально целая толпа.

Град вопросов посыпался на меня.

Меня расспрашивали о вещах, о которых я не имел никакого понятия.

Оказывается, что поселок, за отсутствием других духовных интересов, жил только мною или, вернее, теми жалкими обрывочными слухами обо мне, которые до него доходили.

Он считал меня своим и теперь предъявлял мне неудовольствие за неоправданные надежды, возлагавшиеся на меня.

Точно, в самом деле, эти люди зажгли во мне священную искру! Точно по их внушению совершил я свой подвиг!

34.

Говорили только обо мне.

Мне надоедали расспросами и разговорами, фальшивыми соболезнованиями, за которыми я читал: — как же ты глуп, ты мог владеть царством и не взял ничего!

Было, впрочем, много и скептиков, которые просто не верили рассказам о моей жизни в городе.

Другие подозревали, что я принес с собой деньги, но умышленно скрываю их...

Марк

Дитя. Мальчик. Маленький, худощавый, с большой головой и реденькими, льняного цвета кудрями с глазами — большими, добрыми, любящими и преданными глазами, серовато-синими, выпуклыми, окаймленными длинными, длинными ресницами.

И когда глаза эти смеялись, в них, казалось, отражалась радость всей окружающей жизни — веселой и праздничной, и, глядя в них, тянуло тоже смеяться и жить. И, наоборот, когда они туманились грустной мыслью — делалось так тяжело на сердце, что хотелось плакать вместе с ними или отдать все, чтобы они не плакали.

Его звали Марком.

Ему было шесть лет, хотя по зрелым ответам, которые он давал говорившим с ним, по остроумию и находчивости его речи — ему можно было дать гораздо больше.

Это был мой сын.

Мой сын!

Старший ребенок Елены, общий любимец, душа семьи и улицы.

И только очерствевшее в жизненной борьбе, среди грубых стремлений к наживе, сердце Елены, матери, могло так легко согласиться отдать Марка мне.

К тому же ей хотелось угодить Виталию, который хотя и ласково относился к мальчику, но завидовал его превосходству над своими детьми.

36.

Он был мой.

И не только физическое сходство влекло меня к нему — я любил в нем отзвук моей души, отражение моего внутреннего мира.

Жить у Виталия оказывалось невозможным. Назойливые гости трактира, да и гостиницы не давали мне покоя.

Если я не выходил к ним, то более наглые из них сами находили меня в доме и требовали, чтобы я рассказывал им о своем странствовании.

И когда я молчал, они бывали недовольны и грубо оскорбляли меня, называли нищим, гордецом, глупцом и безумцем. Когда же я начинал говорить, они не понимали моей речи и пошло смеялись там, где следовало скорбеть, и, напротив, плакали и со слезами сочувствовали тому, что было достойно насмешки и порицания. И хотя их ослиные копыта не способны были причинить мне боли, но беспокойство от них я постоянно чувствовал.

А более тихие хотя и стеснялись идти ко мне, но не менее нахалов интересовались мною. Мелкое самолюбие и утиное самодовольство мешали им только открыто признаться в своем ничтожестве.

Они сидели в трактире, но сквозь стены я чувствовал на себе их тупые взгляды, обращенные на меня со снисходительным презрением, с сознанием своей недосягаемой жизненной мудрости.

В старом домике, оставшемся мне после матери, я устроил комнатку почище и поудобнее, кое-где подпер потолок и починил стены и в ней поместился с Марком.

Днем я работал, а вечером мы вдвоем вели бесконечные беседы. Не было вопроса, которым бы не интересовался любознательный ум ребенка, предмета, на котором бы долго и сосредоточенно не останавливалось его внимание. И расспрашивал он жадно и страстно не только о том, что находилось около него, было в поле его зрения — его богатая нервная натура тонким чутьем отгадывала далекие, неведомые ему миры, и маленький человек пытался мысленно проникнуть в них, соприкоснуться с их таинственными, манящими неизвестностью формами, узнать их хотя бы из рассказов. И я рассказывал, что мог.

Новые горизонты открывались детскому мышлению и большие выпуклые глаза пытливо и настойчиво останавливались на мне, отражая чистую, глубокую мысль, желание больше узнать, дальше проникнуть в суть вещей.

К концу вечера маленькая головка утомлялась. Веки медленно опускались, а губы шептали новые, только что узнанные слова и смыкались для благодарного поцелуя, нежного и горячего, отцу-учителю.

37.

У Марка, кроме того, было много практической сметки, умения приспособляться к жизненным условиям, сопротивляемости и разумного упорства.

В каждом своем действии или действии окружающих он всегда и прежде всего искал смысла и чужой воле повиновался только тогда, когда ему определенно объясняли, для чего именно предъявляется ему то или другое требование. Делать