Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная
Зина не осуждала бывшую подругу, не обзывала хищницей, не плевала вслед. Ира увела её мужа не потому, что она — сволочь. Просто у Иры и её сверстников имелся какой-то дефект, побуждавший брать то, что валялось поблизости. А поблизости от Иры, в квартире её лучшей подруги, валялся на диване никому не нужный Сева.
Когда распался брак Зины, иссякла и внебрачная связь. И тут всё объяснялось просто. Аркадий был женат, и после перехода Зины в статус разведённой женщины их отношения не то чтобы ухудшились — они утратили равновесие. Зина теперь комфортнее чувствовала себя в обществе соседа-холостяка. Аркадий постоянно находился в напряжении, словно ждал, что она о чём-то попросит. И облегчённо вздохнул, когда Зина объявила, что встречается с соседом.
…Зине было скучно. Она не видела перспектив и тяготилась однообразием. И там словно услышали её жалобы: арт-галерея закрылась, и Зина осталась без работы.
Зина моментально взбодрилась, выставила на нескольких сайтах резюме и начала искать работу по объявлениям.
Кем только ни пробовала устроиться: экскурсоводом, преподавателем ИЗО, заведующей галереей. Но звёзды, видимо, отвернулись от неё. Тридцатитрёхлетнюю красивую незамужнюю женщину с учёной степенью не брали даже секретаршей. В одной фирме ей намекнули, что она слишком умная. В другой — что шеф предпочитает двадцатилетних. Посидев на шее у отца, Зина уже начала депрессовать. Как вдруг…
Это было очередное объявление о найме секретарши. И генеральным директором фирмы оказался… Валера.
Когда Зина вошла в кабинет и их взгляды встретились, стало понятно, почему жизнь вела её закоулками, не позволяя вырулить на ровную дорогу.
По сути, она ушла от него — и пришла к нему же, в пути нимало не изменившись. Круг замкнулся.
От судьбы не уйдёшь
Зина не отследила момента, когда раздался щелчок и привычный механизм опять пришёл в действие, отрабатывая заданную программу. Они снова были вместе. Как будто не прошло двенадцати лет, и Зина только вчера в последний раз закрыла за собой дверь их тайной квартиры. А сегодня передумала и вернулась.
Правда, квартира была другая: недвусмысленно оборудованная для интимных встреч. Вообще, многое говорило о присутствии в жизни Валеры других женщин, но Зина не стала делиться с ним своими наблюдениями. «Потом, — подумала она, — я разгоню конкуренток. А пока…»
В сущности, ей было нечем жертвовать ради него. У неё и выбора-то не было. Встреча с Валерой показалась Зине самым ярким событием за последние годы.
Что касается Валеры, то он был явно рад.
— Я знал, что ты никуда от меня не денешься. Это судьба!
Эти слова должны были прозвучать с самодовольством, но голос его дрогнул, отчего у Зины защемило сердце.
Она отметила, как постарел её бывший возлюбленный, как изменился его взгляд, сколько седины прибавилось в волосах. Зина, напротив, расцвела за последние годы. И это было естественно. Они находились на разных ступенях одной и той же лестницы и двигались в разных направлениях. Он уже давно начал свой спуск, а она ещё не достигла верхнего пролёта. И сейчас их разница в возрасте была ощутимее, чем прежде.
Зина прикинула: когда у них всё начиналось, ей было двадцать, ему — сорок восемь. Сейчас ей шёл тридцать четвёртый год. Значит, Валере перевалило за шестьдесят.
Она никогда не задумывалась о зловещем смысле чисел. Стареют родители — что поделаешь, это нормальный процесс. Смерть любимого дедушки стала для Зины настоящей потерей, причинила боль, но не ужаснула.
Теперь же она почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Крутая и длинная, но не бесконечная лестница уходила вниз; ещё пара пролётов — и он скроется из виду. Ей же предстоит задержаться наверху. Она построит там, на верхней площадке, замок своих иллюзий, обживется и, чего доброго, поверит в свою неуязвимость. И, подобно многим другим, до последнего будет цепляться за этот верхний пролёт. Даже начав спуск, будет медлить, тянуть время, неохотно оставляя ступень за ступенью…
Зина смотрела на бледно-розовую полоску неба, пробивавшуюся из-под жалюзи, и думала о том, что не представляет себе жизни без этого мужчины. Где бы он ни находился — далеко или рядом, он всегда был для неё олицетворением силы и мощи.
Валера был вечным, как египетская пирамида, как скала фьорда. И даже когда её созидательное время закончится и она сойдёт с дистанции, он по-прежнему будет кого-то учить, рассказывая о поколении X, ушедшем в небытие…
— Никогда не думал, что буду заниматься торговлей стройматериалами. — Он состроил дурашливую гримасу, подчёркивая нелепость ситуации.
— А что в этом плохого? — Зина пожала плечами. — Ты создал фирму, которая приносит тебе прибыль. Что ещё нужно?
— Дело не в том, что меня не устраивает прибыль. — Сейчас он выглядел постаревшим и усталым. — Дело в том, что я размениваюсь на всякую ерунду и не следую своему призванию.
Зина вспомнила его пренебрежительное: «Ого! Призвание?» — и почувствовала, как что-то похожее на злорадство шевельнулось в её душе. «Хватит, — сказала она себе, — сколько можно ворошить память, зачем вспоминать о том, что давно мертво и неактуально».
«Перестань припоминать выброшенные палки», — так говорила когда-то бабушка. Зина в детстве была пацанкой и верховодила стайкой мальчишек. Дворовая компания игралась палками, камнями и всякими неликвидами с ближайшей свалки металлоотходов. Зина притаскивала «любимые игрушки» домой, а строгая бабушка всё это выбрасывала, за что внучка устраивала ей многодневный бойкот. А потом годами припоминала сокровища, которые выбросила бабушка, апеллируя к утраченному доверию. Что ж, видимо, она не изменилась с детских времён.
Злопамятность и ранимость — главные и неискоренимые пороки поколения X. Интересно, поймёт ли это когда-нибудь Валера, содрогнётся ли при мысли о том, какую боль он ей причинил?
— Ты и представить себе не можешь, где и с кем мне приходилось проводить переговоры, — промолвил он, помрачнев. — Может, расскажу когда-нибудь… потом.
Зина понимала: Валера не станет распространяться о своей деятельности в ту пору, когда он не был ещё знаком с ней. В отличие от большинства женщин своего поколения, Зина не была любопытна. Она знала, что Валера носил погоны. Это проявлялось и в его тоне, и в выправке, и в диктаторском отношении к
