Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

– Может, я тогда с тобой до аэропорта, хоть рукой тебе помашу? И билет…

– Куда-нибудь будет билет, в крайнем случае через Москву, – сказала она. – А тебе же надо визировать.

– А, ну да, – сказал он. – Ты уж прости…

Машина остановилась за аркой меж двух желтых зданий бывших Сената и Синода. Они вышли и постояли обнявшись. Наташа стала целовать отца в щеку – щека была мокрой и соленой от его слез. Наконец он резко отстранился, повернулся и вошел в какую-то дверь в правом из зданий.

– У нас же есть лишних пять минут? – спросила она Виталия. – Хочу постоять на набережной, просто посмотреть на Неву.

– Конечно, – сказал он. – Стойте, сколько надо. Я тогда чуть дальше отъеду, а то тут знак. Вы же меня не выдали, да?..

Пропустив несколько машин, она перешла к парапету и оперлась о гранит. Сигарета с утра что-то горчила, зато никто не мешал, не толокся на набережной, и если бы Наташа чаще бывала в Питере, то догадалась бы, что просто тут уже не было китайцев. «У нас, у вас…» Ветер с реки был холодным, но не таким сильным, а белые облака летели по небу с необыкновенной скоростью: ух, там и дуло…

Когда же они поймут… Мы поймем, что мир един: ойкумена, обитаемая вселенная. Вид со стороны Медного всадника распахивался настежь, как широкоэкранное кино, и от него захватывало дух: мощная река, слева огромный белый пассажирский теплоход – ему не позволено было заходить за мост, но какие-то иностранцы с палуб тоже смотрели на нее и, не сговариваясь, махали ей руками… И небо, небо – и этот город был совершенная Европа, совершенно открыт миру, хотя весь и на костях, ну а что в этом мире не на костях?

Сзади, чуть слева, она знала, был Конституционный суд, где работал отец, которого она видела, наверное, последний раз в жизни, но и это был уже не суд, да и бог с ним. Все это сейчас перед лицом этого города, реки и неба было так мелко и так временно… Наташа нащупала в кармане самого маленького слоника Федю, достала его, чтобы все это и ему показать, повернулась и пошла к машине.

Алиби. Трагифарс

Глава 1

– Вон он, – сказала Настя. – К столбу прислонился, стоит.

Фигура, прямо скажем, не внушала доверия – в грязных джинсах, куртке пузырем и в гавайской рубахе с пальмами ни к селу ни к городу, весь мятый. И никогда бы Дмитрий Петрович Журков такого в свою машину не посадил, но накануне, не подумав, он согласился, и отступать было уже некуда. Белый БМВ остановился, голодранец бросил под ноги окурок и не с первой попытки – он отнюдь не был молод – залез на переднее сиденье джипа, добавив к мурлыканью джаза внутри запах табака и перегара.

– Вот спасибо! – сказал он, захлопнув дверцу. – Извините, что побеспокоил. Просто у меня как раз вчера машина не завелась, она старая, а это хорошая машина. Ваша?..

Журков брезгливо поджал губы – вопрос был идиотский. Настя притаилась на заднем сиденье слева: ведь это была ее просьба – прихватить в попутчики Юнатова.

– Мне кровь из носу тоже надо сегодня там быть, – пояснил тот.

– И поэтому вы так перепили вчера, а сегодня с утра, видимо, еще добавили, – сказал Журков. – От вас перегаром разит за версту, куда бы вы поехали? Приоткройте хотя бы окно… Даша, дочка, тебя не продует?

– Нет, нормально, – сказала дочь, но чуть подвинулась к Насте. – Свежий воздух – это ребенку полезно, погода просто райская, солнышко…

– Но не в шесть утра, – сказал Журков. – Нет, закройте там, я тогда уж лучше со своей стороны приоткрою. Вас, надеюсь, на пол не стошнит?

Машина мягко неслась по пустому в раннее воскресное утро проспекту, но Юнатова в самом деле мутило, и он закрыл глаза. Само собой, было стыдно, но к такому состоянию он за последние годы привык. В конце концов, и в Тудоев ему надо было вовсе не затем же, зачем Насте, надо было получить обещанные ему деньги за заметку в газете, а может, даже и еще попросить. Это тоже было стыдно, и в этом состоянии привычного стыда он задремал, а когда проснулся где-то через час, то чувствовал себя лучше, а за окном был лес в красках ранней осени: желтые березы, ржавые дубы, апельсиновые осины и черные на этом фоне елки.

Скосив глаза и даже не почувствовав головной боли, что обнадеживало, Юнатов стал рассматривать водителя. Ухоженный. Примерно одних с ним лет. Тот почувствовал взгляд и поджал губы – Юнатов отвернулся и стал смотреть вперед. Солнце, висевшее пока еще невысоко слева, тоже неслось, нагоняя их машину всякий раз, когда шоссе выскакивало в блестевшие от росы поля, а когда попадали в мелколесье, водитель щурился, до того все рябило. Бог его знает, кто он такой, чужая душа – потемки, да и своя тоже, а утро было так великолепно, и в Тудоеве скоро уже можно будет раздобыть бутылочку пивка, а впрочем, и похмелье почти отпустило.

Девчонки на заднем сиденье между тем болтали о чем-то своем:

– Так о чем, ты говоришь, у тебя диссертация? – спросила Настя.

– Ну, там, по Бахтину.

– Я слышала, но не очень представляю, кто это. Кажется, философ?

– Скорее да, хотя в общем-то филолог. Он один из немногих русских в середине двадцатого века, кто им интересен там, на Западе.

– И про что это? – спросила Настя.

– Ну, там, карнавал, смеховая культура, – неохотно сказала Даша. Наверное, ей тоже больше хотелось сейчас любоваться в окно на лес, а не лекции подруге читать.

– Карнавал – это подходяще, – сказала Настя. – Потом еще судиться где-то в октябре, это вообще будет марлезонский балет, акт второй!.. Ты не можешь остаться?

– Эд не может, – сказала Даша, которую Юнатов видел первый раз в жизни, да и не видел пока за спиной. – У Эда занятия в университете. Он-то, конечно, здесь оттягивается, профессор… Прикинь, продал наш старый «Опель» – ну помнишь, он еще заглох, когда мы прошлым летом на выборы ездили в эту, как ее, ну…

– Шамониху.

– Ну! И купил байк. Тот вообще средневековый, прикинь! В Америке так фиг погоняешь.

– Там у вас, говорят, на работу все в галстуках ходят?

– По улице можно и так, а на работе повязывают…

– «Гуд бай, Америка – о!..» – пропел Юнатов, ожив. – Никогда там не был. Был шанс в девяносто третьем поехать от газеты, но денег не нашли. И как там?

– Ну