Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– Вы же языков не знаете, Юнатов, – сказала Настя.
– А ты-то выучила?
– Хуже, чем Дарья в Америке, но, в общем, могу.
Тут вступил, наконец, и до сих пор не разжимавший губ водитель:
– А что ты тогда тут делаешь, Настя? Тебе же все не нравится здесь.
– Вот и стараюсь исправить, что не нравится…
– И как, получается?..
За Настей бы не заржавело огрызнуться, но тут у нее в сумке зазвонил мобильный.
– Да!.. – ответила она кому-то, кто ими всеми, видимо, руководил. – Еще через полчаса, наверное, мы быстро едем… Да, я с правом совещательного голоса… Куда-куда ехать?..
Связь пропала, и она стала трясти телефон, потом стукнула им о спинку сиденья Юнатова, опять посмотрела на экран – но и это не помогло.
– Э-э, потише там, – сказал Журков. – Машина все-таки не твоя. Так для чего это все? Если один из кандидатов – глава района, он все равно наберет больше. Что-то изменится, оттого что вы будете там целый день торчать?
– Ну вы можете сразу ехать назад, наших там уже много, и с машинами, и на электричке заехали еще вчера, назад мы сами доберемся.
– Что ж ты сама вчера не поехала?
– Папа, у нее же собака, – вступилась Даша.
– Ах, собака… Значит, собаке теперь придется терпеть чуть ли не до утра, наплевать ей на живое существо ради формальности, которая все равно ничего не может изменить…
– Моя собака понимает, для чего это нужно, в отличие от вас, – сказала Настя. – И нам по фигу, кто там выиграет, но все должно быть честно.
Солнце быстро поднималось, как будто кто-то тащил его вверх на веревке, а шоссе стало петлять, и солнце оказывалось то слева, то справа, а машина скользила то вверх, то вниз – начались горки. Тут почти везде была сплошная, а перед ними пыхтел грузовик.
– Что ты его никак не обгонишь? – спросила Даша отца раздраженно. – Так мы к обеду только доберемся.
– Как доберемся, так и доберемся, – сказал Журков, который сейчас мог рвануть в разрыве сплошной, но предпочел притормозить. – А рисковать я не люблю и тебе в таком состоянии не советую.
– Я же у тебя просила вчера дать ключи, без тебя бы доехали…
– И мне бы потом пришло штрафов тысяч на сорок. Или вообще лишили бы прав – знаю я, как вы гоняете.
– Никто бы тебя ничего не лишил, у тебя же судейский иммунитет.
Юнатов не удержался и повернулся к водителю: опаньки! Так вот, значит, кто он такой… Тот заметил жест, но и бровью не повел – лицо его умело быть непроницаемым.
– Признайся, что тебе просто жалко новую машину, – сказала Даша.
– Признание вины является смягчающим обстоятельством, – сказал Юнатов. – Так ведь у вас считается? Вы же в областном, наверное, суде?
– А вы же, Настя мне вчера сказала, в газете работаете? – переспросил Журков.
– Ну, если это еще можно назвать газетой…
– Тогда вы должны знать, что такие вопросы судьи имеют право обсуждать только в совещательной комнате. А я, признаться, вообще не люблю вашу братию.
– Сами с собой обсуждаете, ага! – не удержалась Настя.
– А ты уж лучше помолчи…
Замолчали все на какое-то время. С очередной горки открылся вдруг вид на городок Тудоев – очаровательный издали и в недолгой позолоте осени, а так, наверное, довольно захолустный. Торчала колокольня в ремонтных лесах, дымила жидко заводская труба, вон и мост, но речка видна была в излучине не под ним, а сбоку.
За поворотом показался железнодорожный переезд – перед самым их носом зажглись красные огни, заверещал зуммер, и шлагбаум опустился. Шел нескончаемый товарняк – тянулся-тянулся и встал посредине. Ну все: это неизвестно насколько. Настя выскочила и принялась набирать чей-то номер, но ничего у нее опять не выходило. Дмитрий Петрович тоже распахнул свою дверцу и спросил:
– Да что там такое без тебя случится-то за десять минут? Ну будем не к восьми утра, а в двадцать минут девятого, что ты психуешь?
– Вы не понимаете! – крикнула она, не оставляя своих попыток. – Накидают! Сразу – для явки. Иначе у них будет процентов десять явки, позор, до чего довели народ, никто уже ни во что не верит вообще… И никто в этой стране не ценит время, особенно чужое…
– Ну и отлично, если накидают, – сказала Даша рассудительно. – Мы тогда сразу это зафиксируем и напишем, как его, протокол.
– Протокол у твоего папы, – крикнула Настя, тряся телефон. – А у нас акты. И мне вовсе не доставляет радости в чем-то их уличать. Наоборот, все должно быть честно…
Зуммер смолк, поезд никуда двигаться не собирался, и Журков заглушил двигатель. В тишине сразу стали слышны звуки: чирикали птицы, прожужжал шмель, свистнул где-то вдалеке локомотив. Юнатов тоже вышел, закурил, почтительно отступив от машины.
– Онести!.. – пропел он. – Странная вещь – честность. «Honesty is such a lovely word»…
– Ну да, у нас это тоже все время заводили на дискотеке… – сказал Журков еще прежде, чем подумать. А подумал он вот что: оказывается, с этим журналюгой, что навязался к ним в попутчики, у них могло быть и что-то общее.
– Представляю себе тебя на дискотеке, – сказала Даша и засмеялась.
В самом деле, лысоватый, он был больше похож на рыбу, для чего-то одетую в мягкую фирменную ветровку, но представить себе его пляшущим точно было нельзя.
– Билли Джоэл, это год, наверное, восемьдесят первый, когда к нам сюда попало, – сказал Юнатов. – У него еще была обалденная песня «Пьяный мент»…
– Что? – спросила Даша и вдруг начала хохотать. Смеялась она легко и заразительно, так что и Настя, еще не понимая, в чем прикол, тоже зашлась смехом, больше похожим на квохтанье курицы, и даже рыба не удержалась и скривила губы.
– Это же Piano Man, – объяснила Даша сквозь смех. – Здорово вы придумали!
– Ну мы тогда много чего придумывали, – с гордостью сказал Юнатов.
– А Билли Джоэла мы тоже до сих пор слушаем, – сказала Даша. – Только там не так, там не lovely – красивое, а lonely – одинокое. «Honesty is such a lonely word».
– Да? – переспросил отец. – А я тоже всегда слышал как lovely.
– Lonely. «Честность – какое одинокое слово! Кругом сплошное вранье». Э… Пожалуй, вот так: «Про честность никто и не вспоминает, но мне от тебя нужно именно это».
– Значит, вы претендуете, что вы честный человек? – спросил Журков у Юнатова и, пока тот собирался ответить, не
