Перечная мята - Пэк Оню
– 8 —
Сегодня Чхве Сонхи собиралась уйти пораньше – у нее возникли какие-то срочные дела, так что я торопилась сильнее обычного. Я уже почти вышла из класса, когда кто-то с силой дернул мою сумку за ремень. От неожиданности я чуть не упала, сделала шаг назад и, обернувшись, увидела прямо перед собой незнакомое лицо – недовольное и раздраженное.
– Эй, ты опять просто так уйдешь?
– Чего? Отпусти!
– Ты издеваешься? Мы вообще-то вместе должны убирать! Тринадцатый и четырнадцатый номер. Ты что, не знала, что на этой неделе наша очередь?
– Не знала, – я ответила без особых эмоций. Кажется, он на секунду опешил, но, видимо, посчитав, что такая реакция будет означать проигрыш, быстро взял себя в руки и сделал еще более грозный вид.
– На доске же написано! Как ты могла не знать? В понедельник и вторник ты сразу после уроков срывалась так быстро, что я даже сказать ничего не успел. Подумал, у тебя какие-то срочные дела, вот и не стал цепляться. Но совесть у тебя вообще есть?
– Надо было сразу сказать. Я не знала, вот и ушла.
– Конечно, «не знала»…
– Не знала. Не знала, представляешь? Сегодня и до послезавтра я буду убирать одна, так что иди. Это ведь не конец света.
Честно говоря, я вообще никогда не смотрю на доску. Даже на уроке. И я понятия не имею, какой у меня в классе номер. Объяснять ему это все и оправдываться мне совершенно не хотелось. Кажется, от моей наглости тринадцатый просто потерял дар речи – на мгновение он замолчал, криво усмехаясь. Когда он окликнул меня, его настроение не было таким уж плохим. Даже после двух дней уборки в одиночку он, похоже, не придавал этому значения. Но теперь из-за моей реакции злость захлестнула его с головой.
– Сумасшедшая. Ни совести в тебе, ни ответственности. Да ты просто безнадежна.
Меня никогда раньше так не оскорбляли. И уж точно никто в жизни не называл меня безответственной. Тринадцатый с силой швырнул веник прямо к моим ногам и молча стал собирать сумку. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу и пот каплями потек по щекам.
До этого момента я не обращала внимания на критику, особенно в том, что касалось репутации в школе. Учителя могли сколько угодно говорить, что я ленивая, незаинтересованная, безразличная – в одно ухо влетало, в другое вылетало. Однако «безответственная» – это было слишком. Взрослые, с которыми я познакомилась в больнице, всегда говорили, какая я молодец, что я рано повзрослела и забочусь о матери, что я усердна и ответственна. И я сама считала это своей единственной сильной чертой. Выслушивать подобное из-за несделанной уборки было унизительно и несправедливо. Этого я проглотить не смогла.
Я схватила тринадцатого за плечо и развернула к себе:
– Да что ты знаешь? Что ты вообще понимаешь?! – закричала я. Он резко дернулся от моего крика, глаза потемнели от злости, и в следующий миг он схватил меня за волосы.
– Чего, сдурела?!
Он был ниже меня на голову, но хватка у него оказалась железной. Меня резко дернуло к нему. Раздались встревоженные голоса одноклассников, еще не успевших уйти и теперь пытавшихся нас разнять. «Эй, прекратите! Вы чего? Перестаньте! Решайте вопрос словами! Так не пойдет! Я зову учителя!» Но как только послышались быстрые шаги в направлении двери, тринадцатый, будто обжегшись, резко отпустил мои волосы.
– Черт! Только попробуйте позвать его! – с этими словами он с силой толкнул меня в плечо, и я нелепо завалилась назад. Он потер запястье, будто оно болело, а потом друг вывел его из класса за руку.
– Я сдержусь.
– Ты в порядке? Что с ней такое?
Все продолжали пялиться на меня, но как только я повернула голову и посмотрела в ответ, они сразу отвели глаза, быстро собрались и вышли из класса. Еще какое-то время я сидела на холодном полу. Только теперь мой взгляд обратился к четкой надписи на доске:
Дежурные этой недели: номер 13, 14.
Ниже был написан свод правил этого мира:
Давайте уважать друг друга.
Говорите красивыми словами.
Школьное насилие под особый контроль.
Сдать задания до сегодняшнего дня.
И синим цветом выделено:
Дней до экзамена: 150.
Мне трудно было поверить, что здесь у меня тоже есть какая-то роль. Я ощутила вдруг, насколько чуждо мне это место, этот мир, в который я совершенно не вписываюсь. Я ведь никогда не затевала ссор, разве только с отцом иногда. Мне стало страшно от того, как непохоже на меня это вышло. Я все ближе подходила к некой черте, и это меня пугало.
– 9 —
Я в одиночку убрала класс и направилась в больницу. Хоть я и получила от Чхве Сонхи сообщение о ее уходе, я намеренно обошла больницу кругом, чтобы растянуть время.
За это пришлось поплатиться. Подгузник протек, испачкалось постельное белье. Другие пациенты жаловались на запах. Я поспешно натянула занавеску и начала менять подгузник.
Мама смотрела на меня без капли смущения. Вернее, даже не на меня – куда-то в пустоту.
– Извини, мам. Я сейчас все вытру.
Глядя ей в глаза, я мысленно произнесла: «Ты знаешь? Нам приходится терпеть. Терпеть эту вонь, этот пронизывающий запах антисептика, эту тесную больничную койку. А что терпишь ты?»
И вдруг меня осенило: мама тоже терпит – терпит свое собственное, ставшее тесным тело.
Я росла единственной дочерью, окруженная ею целиком – ее заботой, тревогой, любовью. И мне так жаль, что, даже любя ее, порой я допускаю мысль, что трачу время зря. Разве мама когда-нибудь думала, что тратит свою жизнь впустую, пока растила меня? Когда не спала ночами из-за моего плача, когда меняла мне подгузники, когда кормила меня молоком?
Я поднялась, сжимая в руках испачканное одеяло, но ноги вдруг подкосились, и я села прямо на пол. Сгорбившись, я плакала, и в этот момент, отодвинув занавеску, вошел папа. Грязные простыни и заполнивший палату неприятный запах – должно
