Пограничник - Павел Владимирович Селуков
– Это участковый, соседи сдали. Откроешь ему дверь, затащишь внутрь. Я его завалю.
– Чё?
– Не тупи. Работаем.
«Работаем» любил говорить мой тренер по дзюдо. Повторив за ним, я как бы придал реальности легкость тренировки.
Я сходил на кухню и взял самый большой кухонный нож для разделки мяса. Tefal – надежная фирма.
Антип подошел к входной двери, я спрятался в ванную, она была слева от входа. Я держал нож внизу, мне было очень страшно, но я заставлял себя думать. «Снизу в живот и в сердце, если руки выставит, показать левый в голову и сразу в сердце, нож оставить, дверь закрыть, перчатки снять в подъезде, выходить на улицу по одному, деньги спрятать, залечь на дно». И в то же время я мысленно выбирал Роксане дубленку в «Снежной Королеве».
Антип посмотрел в глазок и испуганно шепнул:
– Никого.
Я все понял:
– Опера́. Открывай.
Я положил нож на стиральную машину. С участковым могло получится, с оперативниками – нет.
Антип открыл дверь, вышел на площадку, я за ним. Пусто. Я вернулся в квартиру, вернул нож на место, вышел, закрыл дверь, и мы с Антипом, стараясь трусливо не бежать, спустились вниз. У подъезда сидели цыгане. Три пестрых тетки и двое чумазых детишек. Это они звонили в нашу дверь. Антипа стошнило. А я смертельно захотел спать, будто не спал сто лет. Поделив деньги на веранде в садике – я дал Антипу тридцать тысяч, мы разошлись. Антип ушел в «Хуторок» выпить водки и феноменально поесть. А я приду домой, лягу к Роксане (она читала пьесу Макдонаха), положу голову ей на живот, почувствую ее тонкую ладонь на виске и провалюсь в глубокий сон.
На следующий день мы с Роксаной съездили в «Снежную Королеву». Купили ей тоненькую мягкую дубленку и демисезонные сапожки. Потом зашли в «Колизей» и взяли две пары джинсов Levi’s. Закрепили преображение две кофточки и розовая водолазка. Роксана была благодарна, но в ее благодарности мне почудилась фальшь. По дороге домой, а мы ездили на такси, уже тогда во мне стали формироваться барские замашки, я вызвал Роксану на разговор, мне было очень обидно, я квартиру обворовал ради этих вещей, а они ей не нравятся, хорошие же вещи! «Хорошие, – ответила Роксана, – просто они для девочек, а я не девочка, я мальчик». Таксист вильнул. Я уставился. «Подожди, – говорю, – там я тебя не видел, но там чё, это?..» Роксана успокоила: «Да нет! Физиологически я девочка, но в душе мальчик. Я не хочу краситься, как ты не хочешь, не хочу ходить, покачивая бедрами, не хочу носить эту чудесную одежду, я хочу черные джинсы, черную куртку, черную шапку и гриндерсы со шнуровкой». Я развернул машину, мы вернули одежду и купили то, чего хотела Роксана.
Чем дольше я ее знал, тем больше привязывался. Даже проклинал природу, что она сделала ее такой, и однажды пробовал найти у букинистов книгу, которая объяснит мне, как вылечить эту чертову штуку. Понимал я и то, что долго так продолжаться не может. Не потому, что я встречу другую девушку, я уже встретил Машу, и мне было этого достаточно. А потому, что девушку встретит Роксана. Я чувствовал, что она нуждается в тепле, ищет его. Я не мог ей дать его. Маниакальным чтением книг, боксом и воздержанием – мне было стыдно мастурбировать, сразу видел лицо Маши – я строил вокруг себя башню из черного дерева, как бы не нуждаясь в человеческом тепле. Или ловко обманывая себя, что не нуждаюсь. Сомнения по поводу правильности собственной жизни и собственных мыслей у меня будут, но в середине мая я прочту труд Ницше о сверхчеловеке, и все сомнения отпадут. Более того, скоро я начну презирать человеческое, трактуя его очень вольно, и вознесу на пьедестал сверхчеловеческое. И даже задамся целью искоренить в себе все человеческое, чтобы осталось одно сверхчеловеческое.
В конце мая Роксана устроилась в конюшню в парке Горького. Там она встретила Злату – женственную полногрудую студентку журфака. Когда она скажет мне об этом, я испытаю грусть, но облегчения будет больше. Это похоже на разницу между приятным миром, но неправильным, и не таким приятным, но правильным. Я помог Роксане собрать чемоданы, она слезно попрощалась с моими родителями и сестрой и уехала на Юбилейный к Злате. У лифта я догнал ее и всучил десять тысяч, оставшиеся от кражи. Это была не безрассудная щедрость, просто в глубине души я знал, что снова украду. Слух о нашей краже проциркулировал по Пролетарке. Антип рассказал Янеку, его распирала гордость, он всегда нуждался в одобрении брата. Янек рассказал Петру Свиридову – Свириду, тот оповестил главную воровскую силу Пролетарки – Андрюху Бумагу. Из своих сорока лет Бумага отдал исправительным колониям шестнадцать. Смотрел за зонами, был положенцем, так это называется. Тогда я этого не знал, но у Бумаги была банда автоугонщиков, действовавшая по всей России. Однажды от Бумаги ушла девушка и стала встречаться с бизнесменом. Бизнесмен приехал к ней домой. Девушка жила в соседнем от Бумаги доме. Узнав, что к бывшей приехал ухажер, Бумага взял автомат Калашникова, пришел к подъезду и расстрелял «мерседес» бизнесмена в решето. Бизнесмен все понял и с девушкой расстался. А девушка уехала в Саратов.
Если Бумага был вором и сидел исключительно по воровским статьям, то Свирид был бандитом и отсидел свои десять лет за убийство и пытки. Я подружусь с его сыном Денисом, или Дензелом, в честь Дензела Вашингтона. Мы были знакомы по дзюдо, но не близко. После отъезда Роксаны я буду часто бродить по Пролетарке. От Олега и пацанов я отдалился, ни с кем новым не сошелся, на боксе мы друг друга бьем, школы нет. Поэтому, когда меня нашел Денис и позвал в «Хуторок», я сразу пошел.
В «Хуторке» сидели отец Дениса Петр Свиридов, Антип и Янек. Развалились они за блатным столом, на котором были разложены нарды. Я так никогда и не научусь в них играть. Мне не нравился элемент удачи, за который отвечали зарики – кубики с цифрами, которые диктуют тебе ход. Позже я попытаюсь пересадить всех за шахматы, но у меня не получится. Я пойму, что они играют в нарды не столько ради победы, сколько ради бросания кубиков, бесконечных секунд сладкого замирания. По сути, они играли не в нарды, а в рулетку, это была зависимость, зависимость судьбы от непредсказуемого танца кубиков на доске.
О делах не говорили долго. Свирид расспрашивал меня о семье, боксе, девушках. Мне льстило его подробное внимание, Свирид был смотрящим за Пролетаркой, не знаю, как обойтись тут без слова «смотрящий». Описывая тему, поневоле индуцируешься ее языком, даже если сам на этом языке давно не говоришь. Хотя Свириду было всего тридцать четыре года, тогда он казался мне очень взрослым и каким-то недостижимым: майка «Чикаго Буллз», увитые цветными татуировками круглые руки, золотая толстая цепь на шее, бейсболка с плоским козырьком. Я не был целевой аудиторией MTV, поэтому не знал, что так одеваются все чернокожие рэперы США. А когда узнаю, подумаю, что Свирид – крутой чувак, разбирающийся в моде. Мне не придет в голову, что он остановился в своем развитии в восемнадцать лет, когда попал в зону. Я не знал тогда, что зона консервирует, не дает расти, возводя стены вокруг эмоционального и обычного интеллектов. Уйдя в зону восемнадцатилетним парнем, ты возвращаешься на волю таким же и надеваешь плоскую бейсболку. А потом, когда пятнадцатилетний парень с горящими глазами рассказывает тебе про Машу, ты вдруг спрашиваешь:
– А ключи от той хаты остались?
Я действительно рассказывал про Машу. Я был
