Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

– Поужинаем, – вдруг предложила Женя.

– Может, просто погуляем? – Она обламывала мой сюрприз.

– Просто гулять? Это как-то тупо. Тут рядом есть клёвое кафе. Пойдём.

Она сама взяла меня за руку. По пути её заворожённо рассматривали не только мужчины, но и женщины.

– Тётка одна – подрядчица – у наших менеджеров (и не только у наших) набрала ювелирки для изготовления замочков миллионов на семь. И пропала. Наши боссы повелись из-за низкого ценника. Заключили договор, отвезли железки, а она тю-тю. Даже офис, говорят, фальшивый – снятый на сутки. Неужели по глазам не ясно: есть у человека деньги или нет?

– Какое противное свинство. – Женя сочувственно, как на траурных мероприятиях, покачала головой. – Ненавижу воровство. Это мерзко. И тупо, – добавила она.

Я пожал плечами:

– Воровать нельзя у матери-одиночки, оставшейся с куском хлеба и тремя детьми после пожара. А у тех, у кого денег полно, можно и подрезать чуток.

– Ужасные рассуждения. С какой это стати? – Женин носик сморщился – классовая ненависть.

– С такой, что это справедливо и полезно: перераспределение. Главное – не попасться, иначе милосердия не дождёшься.

– Надеюсь, тётку эту невоспитанную схватят за шиворот. Надеюсь, – Женя даже приостановилась, чтобы договорить, – она послушно вернёт всё до копейки, а потом отправится гнить в вонючую тюрьму.

– Её уже приняли. Наш начальник безопасности с подставного юридического лица вышел на бедняжку и предложил партию цепей в работу на десять миллионов. Она долго ломалась, а потом повелась. Её накрыли с ментами, но наворованного не нашли. Она молчит о том, куда всё спрятала. Делает квадратные глаза и уверяет, что ничего не брала. «Недопоставлен был лом по договору подряда», – говорит. Представляешь, где-то в подвале хранится золотишко, бриллы, серебро – дерьмо всё это. Настоящие сокровища.

В кафе Женя рассказала о мамином колечке – она с ним неразлучна:

– Отец хотел похоронить с кольцом, а я стянула. Недовольные лица помню.

С золотой цепочки на шее Женя сняла тонкое колечко и показала мне, не выпуская из рук.

– Папе было не до серьёзной свадьбы. А маме хотелось, чтобы всё по-нормальному: красивые наряды, щедрые угощения. Ну, психанула, короче, и сама купила скромные кольца. «Объявляю, – говорит, – нас мужем и женой». Папа ей шубу потом подарил. А нормальную свадьбу сыграли через год.

– Ты, наверное, тоже мечтаешь о свадьбе?

– Нет. Всё эти девочковые радости: платья, букеты, подвески – это все не про меня.

Разве я мог тогда придать значение этим словам? Она была изящно одета, пребывали в порядке ногти, волосы, зубы и брови.

Женя слишком много думала о матери. Богатые тяжелее переживают утрату, чем бедные. Я быстро устал изображать искреннее участие.

– Ладно, не будем о пессимистичном, – проявила милость Женя. – Чего хочешь? Тут отличные салаты и клёвые круассаны. Пышные сырники тоже рекомендую.

Она набрала целый стол яств и, конечно, вино. Я попросил американо. (Эспрессо слишком быстро заканчивается, а капучино – дорого.)

– Ещё чего-то вкусненького хочется? Я угощаю.

– Ничего не хочется, – ответил я, держа двумя пальцами чашечку.

За столиком, под чем-то вроде плюща, сидела брюнетка за тридцать пять с авангардным макияжем, в красном платье и с тянущимися к декольте кудряшками. Она потягивала имбирный лимонад. Я умилился её дряблым, вздрагивающим от каждого движения рукам.

– Тётку эту я угощать не буду, – сказала Женя, заметив мой взгляд.

«Значит, всё-таки ревнует», – подумал я.

А дальше Женя рассказывала о салюте в её честь на выпускном, о предпочтениях в выборе авиакомпании, об океане и звёздах в неведомых мне небесах. Этому племени нравится представлять, будто они в начале девятнадцатого века. В их любимом историческом отрезке, когда холопы в стойле жуют сено безвременья, а у них жраньё, шампанское и ранки от корсетов.

– У тебя насыщенный рацион, – перебил я. – Не боишься испортить тело?

Женя подкатила глаза:

– Понимаю, что это тупо, но по-другому не могу! Вкусного наемся сейчас, а потом буду жалеть. Но ничего. Я так тружусь в зале, что могу себе позволить крупного кабана в сливках.

Женя Продан – фабрика по переработке энергии.

Брюнетка в красном платье покинула кафе, на прощание улыбнувшись мне по-товарищески.

– Это компенсация за муки в спортзале. Чем больше мучений, тем круче должна быть награда. Ты пьёшь? Куришь? Наркотики? Все спортсмены на чем-то сидят.

Женя лишь фыркнула. А ведь так мила она была в библиотеке: доброе личико, трогательный пиджачок. Подбородок с ямочкой.

Женины пальцы были сильные, длинные и тяжёлые. Словно пришили чужие. С некоторым отвращением я вообразил, как она удовлетворяет себя (одинокую) этими пальцами, помещая их между мускулистых ног.

– Можно так? Чтобы кольцо отдельно (отдельно!) расплавили и добавили маленькую капельку золота для объёма? Мне сказали, размотать не получится.

– Раскатать. Хорошо, я сделаю. Сдам как лом на завод, а потом выкуплю как новое, и всё.

– Сколько я должна?

– У меня не бывает должников.

– А за золото, которое добавишь?

Я отмахнулся.

Уже можно было уходить. Женя, несмотря на обещание «угостить», счёт не требовала. Возникла пауза. Моя дама вертела головой, рассматривая птичек на ветке клёна. Я ёрзал на стуле, надеясь, что Женя все-таки выполнит своё обещание. Зачем обещать, если не собираешься выполнить?! Прошло пять минут, десять.

– Пойдём? – с самым наивным видом спросила Женя. – Я только в туалет сбегаю. Встречаемся у выхода, хорошо?

Прокисшим борщом во мне забурлила злоба. Официантка принесла счёт – четверть моей месячной зарплаты.

– А десерт у вас есть?

Паскудно улыбаясь, она порекомендовала какую-то кокосовую дрянь за две тысячи.

– Несите.

Ни на кого не глядя, Женя неслась к выходу, поправляя волосы и растягивая в ниточку губы. Я окликнул её и пригласил к столу.

– Десерт, – объявил я.

Кажется, Женины глаза увлажнились. Она хлопнула в ладоши, потянула вниз, по непослушным каменным бёдрам шорты и уселась за стол, притворно канюча:

– Не лезет уже.

– Залезет.

Десерт цвета яичницы размером с напёрсток был принесён минут через тридцать. Женя надломила его, попробовала и прокомментировала, презрительно скривившись:

– Какое-то оно солёное. Ты не обидишься, если я больше не буду?

– Ерунда, – сказал я и громко, слишком громко, потребовал счёт.

Стоя на парковке возле золотого «Порше», я рассказывал о Рябиновке – родном посёлке. Сюжет рассказа можно считать социальным. О его воздухе, испорченном крематорием птицефабрики, о разрушенном сахарном заводе, похожем на крепость, о дохлых рыбах, всплывающих осенью в местном пруду.

– А покажи фото брата. Совсем не похожи! Где он живёт? Это же в одном дворе с моей бабушкой. А Рябиновка