Солнце смерти - Пантелис Превелакис
В тот день тетя не жаловалась: на это у нее уже не было сил. Только раз, увидав старика, сидевшего, словно груда костей, на бороне, она сказала:
– Совсем захирела наша деревня: улетели из нее птицы, остались только вороны да галки.
Мысли ее были устремлены к пленным, которых держали в наших местах. Любовь к собственному ребенку была перенесена на них.
– О чем ты говорила со Старым Богом?
– Тебе об этом я рассказать не могу.
Она немного подумала, а затем сказала:
– А впрочем, скажу, чтобы и ты не впал в такой же грех. Поскольку его милости про все известно, я призналась, что в глубине души пожелала смерти Михалису, сыну Спифурены… Совершила я такой грех! Хорошо еще, что на больший грех сил у меня не хватило…
– Должно быть, пожурил тебя Старый Бог…
– Нет, журить меня он не стал. Ни слова не сказал, только поглядел сурово. Однако то, что должен был он сказать, он вложил мне же в уста. Потому-то я и убивалась так долго: избавляла душу от тяжести, а ты стоял рядом и слушал.
– Ты знала, что я стоял рядом?
– Ты же сам спросил меня про громкие стоны… Когда я снова уснула, его милость послала мне сон, чтобы помучить меня… К нашим берегам – вот как раз сюда, где мы с тобой сейчас проходим! – приплыла Смерть на корабле, заполненном мужчинами из нашей деревни, которых она скосила на чужбине. Крикнула Смерть в рупор, что выгрузит их на берег для продажи, но когда мы, матери, собрались на берегу, Смерть подняла паруса и увезла их в край, откуда нет возврата…
Некоторое время мы шли, не обмолвившись ни словом. Оба мы еле передвигали ноги, совсем выбившись из сил от долгой ходьбы.
– Тетя, а ты боишься Бога?
– Кто ж Его не боится? Северный Ветер, самый сильный из ветров, как-то раз заявил дерзко в своем хрустальном дворце, что не боится никого. Дворец его стоял на самой высокой вершине и был сооружен из хрусталя и снега. Тогда Бог послал к нему Южный Ветер, который дул потихоньку, пока дворец не растаял совсем, так что остались только слезы Северного Ветра, текущие по равнине, словно река…
– А что ты говоришь Богу, когда знаешь, что Он разгневан?
– «Если я – твое создание, прости меня, Боже». Вот что говорю я Его милости.
Мы прошагали еще некоторое время, а конца пути все не было.
– Давай чуточку передохнем, тетушка.
– Что, устал? Я в твои годы пела, когда поднималась в гору.
Тем не менее, она крикнула Чертополоху, и тот остановился у рожкового дерева, словно знал, что нужно делать.
Тетя сорвала несколько зеленых плодов и по одному поднесла их мулу к пасти. Затем она проверила, хорошо ли закупорены оба горшка, и, подойдя, уселась рядом со мной.
– Эх, Йоргакис, совсем одолела меня кручина! Когда я забирала тебя из города, то наобещала всяческих удовольствий, а теперь вижу, что ты со мной беды не оберешься.
– Ничего такого ты не говорила.
– Нет, говорила. Не знала я, что готовила мне Судьба. А теперь и тебе приходится расхлебывать ее стряпню: змей на молочке из смокв!
Мне хотелось и смеяться и плакать. Несмотря на все пережитые рядом с ней страсти, я чувствовал, что живу. И даже сегодня, если бы я сказал, что другая жизнь нравилась мне больше, чем та, это было бы ложью. Уже при одном воспоминании о той жизни тепло переливается у меня в жилах, и все мое существо воспламеняется.
Тетя вынула из мешочка сушеный хлеб и протянула мне.
– А ты, тетя, не хочешь?
– Кушай. Я пощусь… Когда несешь еду беднякам, нужно, чтобы уста твои были чисты, как у священника, дающего причастие.
– Тогда я тоже есть не стану.
– Выпей воды. Это не повредит.
Пленных мы увидели раньше, чем ожидали. Проложенная ими дорога сократила расстояние между ними и деревней. Один из них, говоривший на нашем языке, подошел к нам.
– Я принесла еду твоим товарищам, – сказала тетя. – Еда скромная, потому что я бедная, зато приготовлена от чистого сердца… Кормят-то вас регулярно? Как вы живете?
– Не спрашивай, как мы живем, спроси лучше, как мы умираем, – ответил болгарин.
Тетя страшно побледнела.
– А вы сами как поживаете? – спросил пленный.
– Как Бог положит. Бедность нас поддерживает.
Подошли еще двое или трое пленных, взяли у нас горшки и мешочек и пошли к закипавшему котлу. Чуть погодя ударили железом по деревянному билу.
Тетя удержала меня за руку.
– Не нужно подходить к ним близко. Теперь время их обеда…. Я им и кусок мыла принесла…
Тетя смиренным взглядом смотрела, как они проходили перед нами мрачные и угрюмые.
– Сколько одежды остается неношеной, сколько христиан остаются раздетыми!
Они были в лохмотьях, грязные, а бороды у них ниспадали на грудь, словно лохмотья паутины. Чуть поодаль от этой массы сидели несколько человек, тоже пленные, явно не умевшие работать ни молотом, ни киркой.
– Это – их офицеры, – сказала тетя и скривилась. – Только и умеют, что воевать. Никакого другого ремесла, кроме войны, не знают! Смотри, как они отличаются от других, хоть и того же племени! Если приглядеться к тем, что дробят щебенку, пристальнее, увидишь там еще землю их полей. Они – такие же крестьяне, как и мы. А эти смердят кровью. Им без кровопролития нельзя! Привычки у них, как у тигра: коль раз попробовали человечины, другого мяса есть не станут.
Хорошие пленные кончили обедать. Мы видели, как они крестятся. Из их массы поднялся человек, который запел песню, которая показалась мне похожей на тропарь. Его приятный голос переливался в горле, проникая мне глубоко в душу. Должно быть, такое же воздействие этот голос оказывал и на его товарищей, потому что те, оставаясь на своих местах, подхватили мелодию и пропели песню в один голос, как хор с певчим во время службы. Никогда не случалось мне слышать столь глубоких голосов. Они показались мне грохочущими облаками, которые пронзает, словно меч, солнечный луч, а другие лучи окаймляют их своим светом. Это была небесная песнь, вернее гимн, посылаемый в небеса страждущими, – мольба и вместе с тем благодарение, отпевание и вместе с тем восхваление.
Тетя нагрузила Чертополоха пустыми горшками. Я увидел, что руки ее не могут найти седельной подпруги, потому
