Солнце смерти - Пантелис Превелакис

– До свиданья, молодцы! Я скоро приеду снова.

– Доброго пути! – пожелал нам болгарин, знавший греческий.

А множество других отозвались рокочущим словом, которое, вне всякого сомнения, означало «спасибо».

Мы отправились в обратный путь. Дул легкий ветерок: на море поднялся полуденный бриз. Мы срезали путь по более короткой дороге, поскольку теперь мул шел налегке, и вскоре оказались на плато, где находился обнесенный стеной обширный земельный участок. Вокруг стены густыми зарослями разрослась жимолость, и вся местность была полна ее благоухания.

Тетя взяла Чертополоха за узду и привязала к сухой маслине.

– Посидим здесь немного. Ветер дует нам в лицо, так подышим этими запахами.

Она развязала мешочек и добавила:

– Пришло время и нам поесть сушеного хлеба.

13.

На имя тети пришла небольшая голубая бумажка без конверта, заклеенная с края и без марки. Прежде, чем вручить ее, почтальон велел тете расписаться в тетради. Содержание ее мы знали, даже не читая: в домах, куда приходила такая бумажка, сразу же раздавались душераздирающие вопли, а на другой день появлялся знак креста на двери. В самом низу бумажки было напечатано имя Венизелоса – того самого, который разговаривал ночью с тетей, – однако под ним стояла подпись другого лица.

Пришел мой час узнать, как оплакивают мертвого, как варят кутью, как зажигают для него лампадку, чтобы порадовать душу покойного, если та когда-нибудь посетит любимый край.

Но где был мертвый? Его искали все плакальщицы, певшие причитания, кто жалобные, кто горестные. Алые Губки звала его со всей нежностью, на которую были способны ее губы:

Мне сообщи, любимый мой, когда прийти желаешь:

В горах я розы расстелю и розы по долинам.

Другая девушка отвечала ей, придав своему голосу внеземное звучание:

Покров из роз ты убери, вдыхай их благовонье:

Я не приду к тебе опять, назад не возвращаюсь!

Плач этот означал, что мертвый не вернется из потустороннего мира, но теперь все понимали его по-другому: Страной Без Возврата была Война!

В течение двух или трех следующих дней дома у нас побывала вся деревня, в том числе даже один аристократ, сосланный в ссылку в наши края за то, что якобы снабжал немецкие подводные лодки. Он был высок и строен, выбрит и одет на европейский манер, а имя его было Дамолино. Он утешил тетю, как мог, но при этом не забыл и про меня.

– Заходи как-нибудь, – сказал он мне. – Мы с твоим отцом были вместе студентами.

– Приду после девяти дней.

Я слышал, что, произнося эти слова, тетя откладывала все свои дела.

Наше горе не смягчило Спифурену. «Моя печень от этого только увеличилась!» – передала она тете через одну из соседок. А другая соседка видела, как она бьет кулаком о землю, заклиная: «Пусть мое проклятие поднимет его из гроба!».

Из какого еще гроба? Покрыла ли его вообще земля там, на чужбине, где он терпел злоключения и погиб, или же тело его попросту растерзали стервятники?

Тетя не проронила ни слова: сделала вид, будто не слышит. Какая-то мысль – не о смерти сына, а другая – не давала ей покоя. Я видел, как эта мысль омрачает каждый день ее лицо, заслоняя ее горе, как одно облако заслоняет другое. Что это была за мысль, я еще не знал.

– Теперь, когда Левтерис мертв, долга за кровь больше нет! – сказал кто-то.

Тетя глянула на меня украдкой, но промолчала.

– Левтерис, – сказала она мне немного погодя, – принеси свежей воды из источника.

Она назвала меня Левтерисом! Она впервые допустила такую ошибку. Я почувствовал себя как-то странно.

При моем возвращении я заметил, что разговор сразу же прервался. Слух мой успел уловить только: «Михалиса отправили на фронт. Чего ж вам бояться?».

«Пусть теперь ищет мертвого!» – мысленно сказал я себе.

Кто-то вошел следом за мной, сел рядом с тетей и сказал ей в утешение:

– Люди говорят, что сам Бог свершил суд и теперь вы помиритесь. (Имелось в виду со Спифуреной.)

– Скажи лучше не что люди говорят, а что говорит Спифурена.

– И людскими словами пренебрегать не следует. Сначала погляди на соседа, а затем на солнце.

– Все это правильно, но только в другой раз, – сухо ответила тетя. – Теперь справа смерть меня донимает, а слева – арванит[22].

Что она хотела сказать этим?

Однажды в дом к нам вошел хилый старикашка. Я знал, что тетя его недолюбливала. «Это плохой человек, Йоргакис, – как-то сказала она. – Держись от него подальше! Как-то раз один мальчуган нагнулся у него на баштане, чтобы украсть арбуз, так он выстрелил ему в задницу из ружья крупной солью. Вот какое жестокое у него сердце!».

Войдя, старик прикоснулся к моему плечу и сказал тете:

– Теперь не спускай с него глаз! Он ведь – глава семьи.

Я заметил, что тетя встревожилась.

– Глава семьи теперь – я. Я – самая старшая! – ответила тетя.

Я почувствовал, что ей хочется избежать этого разговора.

– Сходи-ка к источнику, Йоргакис! Развеешься, – обратилась она ко мне, но тут же передумала. – Нет, побудь лучше здесь. Хочу видеть тебя рядом.

Мне снова показалось, что она что-то скрывает от меня.

Соболезнования продолжались. Вспомнился день, наполнивший скорбью наш дом в городе тогда, когда погиб отец. Однако покойная мама не желала тогда ничего слышать. Сердце ее замкнулось. А теперь тетя сама руководила собравшимися, управляя своим страданием. Ей предстояло взойти на высокую гору – крутую, полную терний, из сурового камня, но перед этим препятствием она не остановилась. Жизнь была для нее несокрушимой и сильнее смерти.

Пришел час ужинать. Нас оставили одних. Тетя накрыла на стол так же, как делала это каждый вечер, разогрела еду и положила ее в тарелки.

– Иди-ка сюда, Левтерис, поедим… Да что же это со мной?! Все тебя Левтерисом называю.

– Неужели я не могу заменить его?

– Боже упаси! У каждого – своя доля…

– У тебя есть что-то на уме, но ты держишь это от меня в тайне, тетушка.

– Что ты говоришь?! Как только ты можешь думать такое?! Нет такого тайного, что не стало бы явным… Садись, поедим. Перекрестись.

Мы молча принялись за еду. На лицо ей то и дело набегала тревожная тень. Затем пришло время убирать со стола.

– Знаешь что? – сказала она вдруг. – Запрем ворота на засов! Снова нахлынут соседки, а я уже устала от разговоров. Сил больше нет! Каждый говорит свое,