Перечная мята - Пэк Оню

Я снова и снова вспоминала выражение ее лица. На нем, до боли бледном, буквально было написано: «Это ужасно». Я знала, что Хэвон будет в шоке, но не думала, что меня это тоже ранит. Но чего я ждала? Что она тут же бросится ко мне, чтобы извиниться «должным образом»?

Если перевести тот взгляд в слова, смысл был таков: «То, с чем ты живешь, – такая редкая, такая чудовищная трагедия, что мне страшно даже смотреть». Хотелось бросить ей в лицо: «Ты тоже когда-нибудь будешь ухаживать за больным родственником. Нечего ужасаться. Однажды и ты окажешься беспомощной».

– Чья это сумка?

Когда отец поднял рюкзак Хэвон, у меня внутри все оборвалось.

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Угу.

– Подруга приходила?

Я молчала.

– Она даже не удивилась?

Я понимала, что так беспокоит отца. Как правило, люди легко сочувствуют нам, считают несчастными, но в то же время испытывают неловкость. Не знаю почему, но я ответила довольно резко:

– А что тут удивительного?

– Ну все же… Когда в доме больной, это может кого-то напугать.

Если бы я сразу сказала Хэвон правду, она удивилась бы так же или меньше? В нашем доме есть больной. Он в вегетативном состоянии. Да, тот самый человек, которого ты знаешь. Сейчас он дышит только благодаря аппарату ИВЛ.

Если бы я сказала это прямо, она отвернулась бы от меня сразу. Убежала бы подальше. Никогда бы не пришла сюда.

– Почему она оставила сумку?

– Наверное, просто забыла.

Отец кивнул, будто принял это объяснение, но вдруг прищурился:

– Ты ведь не отбираешь вещи у друзей в школе, да?

– Ты сам-то слышишь, что говоришь?

– Если тебе что-то нужно, просто скажи мне.

– Хорошо.

– Но странная у тебя подруга. Как можно уйти и забыть сумку?

Я молчала. Что скажет отец, если узнает, что это сумка Хэвон? Придется рассказывать с самого начала, с того дня, когда я случайно встретила Хэиля в больнице. О том, как, забыв о маме, я беззаботно развлекалась с Хэвон в Синчхоне. Отец не пытался связаться с их семьей. Не вспоминал о них. Ни разу не сказал о них плохо. Даже тогда, когда все друг друга ненавидели, он повторял: «Не вини других. Чем больше мы ненавидим, тем нам больнее».

– Она не собирается ее забрать? Там ведь, кажется, нужные вещи, – встревоженно продолжал отец.

– Правда? Похоже, придется самой отнести.

– 2 —

Прошло много времени с тех пор, как я последний раз приходила в церковь, но мне с первого взгляда стало ясно, что Хэвон все это наскучило. Она сидела за пианино в облачении хористки. После проповеди хор запел по сигналу дирижера. Хэвон ни на кого не смотрела, ее лицо оставалось бесстрастным, она просто играла.

Начиная с первой встречи с ней я становилась все смелее. Казалось, во мне снова пробудилась энергия – если она во мне изначально была. Теперь мной владела мысль: раз я выдержала это, значит, и Хэвон должна выдержать меня. Мне было любопытно, как она отреагирует на нашу встречу: на мгновение удивится? смутится? испугается? разозлится? Имею ли я вообще право возлагать на нее ответственность? Если уж винить кого-то, то, наверное, ее мать. Но разве семья Хэвон уже не заплатила сполна за свою неосторожность? Мысли путались, и я терялась в них.

Перевести все стрелки на Хэвон… может, это и было слишком, но для меня это, кажется, уже не имело значения. Так чего же я добиваюсь?

Чтобы она хотя бы отдаленно ощутила хоть крошечную долю той боли, что чувствую я.

Я знала, что мое нежелание видеть, как она спокойно живет, оставив прошлое позади, – это подло. И что с того? Чья-то жизнь разрушена, а ее счастье должно оставаться нетронутым? С чего бы?

Я помахала рукой, пытаясь дать Хэвон знать, что я здесь. Люди вокруг начали коситься, но она не замечала. Тогда я задрала обе руки и замахала ими. Все больше народа смотрело на меня, оглядывались даже те, кто сидел впереди. И все равно Хэвон не отрывала глаз от нот. Тогда я начала хлопать в ладоши – намеренно не в такт спокойной мелодии, и пожилая женщина, сидевшая рядом, схватила меня за руки и опустила их вниз. Она посмотрела мне в глаза и медленно покачала головой, как бы стараясь унять меня: «Не стоит, девочка». Я на это сделала вид, что не поняла, и снова зашлепала ладонями мимо ритма. Кажется, только тогда Хэвон заметила, что что-то идет не так. Она подняла голову, посмотрела в сторону, откуда доносились хлопки, и широко распахнула глаза.

Она сбилась. Попыталась вернуться к нотам, но музыка уже звучала хаотично, может, снова из-за хлопков, и Хэвон окончательно растерялась, сильнее, чем я думала. Тогда я наконец остановилась.

Хор кое-как закончил песнопение, и наступило время молитвы. Со всех сторон доносились тихие голоса. Женщина рядом молилась о здоровье своих детей. Кто-то просил об успешной сдаче экзамена, кто-то – о процветании своего бизнеса. Я делала вид, что тоже молюсь, когда вдруг почувствовала, как кто-то подсел ко мне. Притворяясь, что не замечаю, я упорно не открывала глаз.

– Сиан.

Когда Хэвон позвала меня в третий раз, я все-таки на нее посмотрела. Ее несчастный взгляд совсем не шел к ее лицу.

– 3 —

Я не говорила ей следовать за мной, но Хэвон все равно пошла. Я протянула ей рюкзак.

– Там много ценного. Почему ты даже не попыталась его забрать?

– Там нет ничего такого.

Наверное, она хотела сказать, что в сумке нет ничего настолько ценного, чтобы добровольно вернуться в ту дыру.

Молча Хэвон закинула рюкзак на плечо.

– Хэбанчхон. Давай поедем туда прямо сейчас.

– Сейчас?

– Ага. Не хочешь?

Я постаралась улыбнуться как можно добрее, и Хэвон, словно смирившись, двинулась за мной.

Все популярные места всегда оказывались где-то далеко. Мы долго ехали на автобусе, прежде чем наконец выйти в Хэбанчхоне. Я успела заметить, как Хэвон пишет Хёнсу, что не сможет пойти с ним в кино и что встречу нужно перенести. Значит, они все еще не расстались. Как она тогда переживала, и что в итоге… Мысль о том, что я разрушила ее свидание, оставила странное чувство. Я была уверена, что теперь день Хэвон испорчен.

– Ты придумала, куда хочешь пойти?

– Нет. Ты же сама