Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон
Я сложил все продукты, которые были не в банках, в мешок с луком, затянул его веревкой, забросил на ветку дерева и закрепил. Когда вернулся к палатке, кругом виднелись следы енотов, не хочется лишиться всей оставшейся еды, пока не доберусь до озера. Вспомнил мельком свою жену. Прекрасная девушка, как ни странно, не пожелавшая жить замужем за пьяницей. Впрочем, к палаткам она не ревновала. Я уже продержался без выпивки полных четыре с половиной дня – определенно самый долгий период за десять лет. Покуда неплохо, ибо рядом нет людей. Сунул в сумку, которую носил на поясе, рыболовную леску, крючки, грузила. Никакой столовой не надо.
Путь к озеру знакомый и легкий. Видны мои следы на песчаной полоске, откуда я стрелял в черепаху. После этого ружье не ношу, тяжелая бесполезная ноша. Разумней носить его в Окленде. Поднес козырьком к глазам руку, загородившись от солнца, присмотрелся к дальнему берегу, где вроде бы заметил гнездо скопы; действительно гнездо; где же самый короткий и легкий путь вокруг озера? Если б хватило ума взять бинокль, можно было бы осмотреть оба берега и найти, но я уходил второпях. Спешит безумец. Предпочел двинуться влево, пошел по берегу озера, опасливо косясь, высматривая водяных змей. Могу вынести почти любой тип змей, кроме гремучих и водяных, хотя не очень люблю черных полозов за проворство. На ловле форели я часто их видел, жирных, толстых, черных, на высоте в десять футов на кедровом дереве. Дошел до примыкавшей к озеру трясины, сел, снял ботинки, связал вместе шнурки, повесил на шею. Сначала побрел осторожно, но дно под ногами оказалось прочным, хотя ступни немели от холодной воды. Обошел выступавший из воды мысок с соснами, погружаясь теперь по бедра в бочажки с кувшинками, с огромными белыми цветами и желтыми помельче. На дальней стороне мыска в озеро впадает ручей, и даже рядом с берегом чересчур глубоко. Здесь, наверно, хорошая рыбалка, только хочется раньше полудня дойти до гнезда. Протаранился через заросли, сел на упавший тамариск, обулся. Вспотел на жаре, вместе с потом в глаза течет средство от комаров, жжет до красноты.
На ночь остановился в Ларами во вшивом отеле у железнодорожного депо. В воздухе всю ночь пахло коровьим навозом и дизелями. Отель явно служил также местным дешевым борделем. Администратор, по обыкновению туберкулезник средних лет, вопросительно на меня посмотрел. Ночью отовсюду слышался смех и пьяные крики. Назавтра я намеревался вернуться в Шайенн, посмотреть крупное родео, о котором слышал вечером в баре. Ложась в постель, сунул бумажник в шорты. Потом встал, втолкнул в ручку двери ножку стула, толкая ногой, пока крепко не запер. Покурил, снова встал, выглянул в окно, понаблюдал за двигавшимися тепловозами с одной передней фарой, за сцеплявшимися вагонами. «Орлиный путь», «Дорога Снежной Фебы», «Лакаванна» – любимые названия поездов. Вытащил из спального мешка пинту виски, крепко за нее взялся. Оставалась всего половина и нечем разбавить. Допил до конца, мирно заснул под разнообразные звуки, обеспокоенный только мычанием скота в вагонах. По дороге под нож в Сент-Луисе или в Чикаго.
Согласимся, что Шайенн – коровья лепешка. Денвер тоже, если на то пошло. Свалились на землю с соответствующей высоты, расползлись, как коровьи лепешки в траве. Плюх-плюх-плюх. Обезумевшие и безголовые, нефть разлита в стоячей воде; окраины города с мотелями, автостоянками, гамбургерными-заезжаловками, бензозаправками, указателями высотой в сто футов, заметными с шоссе, с тысячами не поддающихся определению одноэтажных кирпичных и железобетонных блочных маленьких заведений. В последних преследуются некие темные цели. «Движимость и недвижимость». «Сантехника». «Тысяча ламп», «Брэдс: мясо, яйца». Все это нам отлично известно, нет никакой возможности начать заново.
Днем часов в пять я направился к перекрестку на шоссе № 90, хорошо позавтракав в кафе Свичмена, где сидели на стульях железнодорожники в сине-белых полосатых комбинезонах и в инженерных фуражках. Оладьи с ломтиками ветчины, а на ломтике ветчины три яйца. Инсулиновый шок и головокружение после плохого отдыха. Простоял лишь несколько секунд, выставив большой палец перед «олдсмобилем» последней модели, который остановился, безумно вильнув хвостом. Протрусил около сотни ярдов, влез в открытую дверь, не глядя. Там сидели трое молодых людей, двое спереди, один сзади, в воздухе густо пахло спиртным, радио орало песню Пэтси Клайн «Последнее в одиночестве слово – я». Когда автомобиль разогнался почти до ста миль в час, стало ясно, что никто из них не ложился в постель. Водитель в стетсоне[39], натянутом до темных очков, летел во весь опор к утреннему солнцу, круглому красному шару в конце дороги. Джонни Кэш запел «Иду по переулочку». Никто еще мне не сказал ни единого слова.
– В Шайенн едете? – спросил я слегка дрогнувшим голосом.
– Угу, – подтвердил водитель.
Ковбой со мной рядом очнулся, утер рукавом рубахи слюну, текшую из уголка рта. На окне с его стороны следы рвоты. Он забубнил нараспев: «Когда я ее в последний раз видел, а с тех пор больше не видел, она трахалась с ниггером через ограду из колючей проволоки, да распевала у-ю-ю-ю-ю», – и так далее, снова и снова. Водитель наконец оглянулся, велел ему заткнуться, после чего он снова заснул. На нем были голубые сапоги, украшенные сверху густым американским орлом. Месячная зарплата за сапоги.
До Шайенна ехали меньше часа, я выскочил у первого же светофора, отсалютовал спальным мешком. Иисусе, меня могли убить. Чудаки-янки видят себя в кино и повторяют увиденное. Посмотрев «Дикаря» с Ли Марвином и Марлоном Брандо, я неизбежно поехал на велосипеде через кукурузное поле. С меня хватит. Остановите проклятую штуку, прошу вас. Остаюсь в красной куртке Джеймса Дина[40] с вечной ухмылкой, в «Форде–49» с прямым радиатором, в голливудских боксерских перчатках, которые за секунду сделают
