Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский

– Ты понимаешь, что ты говоришь? Иди сунь голову под холодную воду!

Павлов добавил матерное слово и положил трубку.

Некоторое время генерал Копец сидел за столом, закрыв глаза. Картины дня – то, что он видел, – проходили перед его закрытыми глазами. Он видел продырявленные фюзеляжи маленьких энергичных И–16 с красными звёздами, видел страшно и нелепо торчащие вверх шасси опрокинутых истребителей, видел обломанные крылья бомбардировщиков ДБ–3 и чёрную, сгоревшую траву взлётно-посадочных полос. Видел лежащий в поле, распластавшийся огромным телом на зелёной траве тихоходный ТБ–3, летевший бомбить мосты и растерзанный скоростными «мессершмиттами». Он снова был в кабине своего лёгкого, маневренного, стремительного в виражах истребителя – Чато звали его истребитель в Испании, Чато, – и он вдруг перенёсся туда, где молодым лейтенантом взлетал в жаркое густо-синее небо. Он открыл глаза, протянул руку и взял со стола пистолет.

В штабе округа в кабинет к генералу Павлову, стоявшему перед картой, вошёл офицер и нерешительно сказал:

– Дмитрий Григорьевич…

– Да. Что? Говори.

– Генерал-майор Копец застрелился.

Светлые, прозрачные глаза Павлова упёрлись в растерянное лицо офицера. Молча они смотрели друг на друга. И офицеру, глядящему в бездонные немигающие глаза на голом лице Павлова, вдруг показалось, что в самой глубине этих глаз кроется безумие.

– Трус, – вдруг громко сказал Павлов.

13

Курносов шёл по лесу, продирался через кусты, дважды зашёл в болото, так что пришлось идти назад; потом лес стал реже, и за ручьём, который он перешёл вброд, он увидел стоявший между деревьями артиллерийский тягач с открытыми с двух сторон дверями кабины. В кабине сидел мёртвый человек в голубой майке и кирзовых сапогах; майка была бурая от крови. На предплечье у человека была татуировка, сердце, пронзённое стрелой. Глаза открыты, губы сжаты, лицо имело недовольное выражение. Умирая, он понял, что его убили, и был недоволен этим. Курносов пошёл дальше, по следам гусениц, продавленных тягачом в траве, и за насыпью на берегу ручья увидел осевшую на бок телегу, у которой отскочило колесо, оно лежало тут же, в нескольких метрах; из наклонившейся телеги высыпались на траву связанные попарно сапоги, новенькие котелки и перетянутые бечёвкой тома собрания сочинений Ленина. Дальше он увидел убитую лошадь, лошадь лежала на боку, беловатое брюхо вздулось на солнцепёке, по нему ползали шершни. Он пошёл дальше и, подходя к деревьям, видел в траве, под ногами, алюминиевые ложки, куски надкусанного хлеба, пробитую флягу, из которой вытекла вода; а в тени деревьев он увидел двух красноармейцев в выгоревших до белизны гимнастёрках, один сидел, привалившись спиной к стволу, другой лежал лицом вниз. В кулаке правой руки у него была судорожно зажата трава. Курносов пристально смотрел на окаменевшее лицо сидящего у дерева красноармейца. Его открытые глаза прямо смотрели на солнце.

Он понял, что двое из хозвзвода вывозили на телеге немудрёное казённое имущество и на привале были застигнуты пролетавшим мимо «мессершмиттом», которому хватило одной короткой очереди, чтобы убить двух человек и лошадь.

Где-то в вышине, в кронах деревьях, в сиянии солнечного света громко пели птицы.

До этого дня он ни разу в жизни не встречался со смертью. Только однажды, когда умер его дед, Игнатий Ильич Курносов, первый из многочисленной семьи Курносовых переселившийся из серпуховской деревни Дальние Пни в Москву, он видел гроб и в нём – мёртвое тело. Дед лежал в гробу маленький, спокойный, важный, с расправленной седой бородой, в синей бархатной жилетке и белой рубашке; но видел он деда издалека, из-за спин взрослых. А на кладбище его по малолетству не взяли. И только теперь, в двадцать три года, он впервые увидел так близко мёртвого человека и впервые ощутил тот холод и то бессилие, которые всегда охватывают живого рядом с мёртвым.

Дед, Игнатий Ильич, пешком ушёл из деревни Дальние Пни и, придя в Москву, устроился грузчиком на Нижегородском вокзале. Был он, как все мужчины из рода Курносовых, невысок, коренаст и белобрыс, носил рубаху навыпуск и холщовые штаны – это было тогда всё его имущество. Сто вёрст до Москвы шёл босым, в Москве на первую зарплату купил сапоги. Работал в грузчицкой артели всё лето, разгружал вагоны, таскал на плечах восьмидесятикилограммовые мешки с зерном и, как он сам говорил, «до крови натёр холку». Спал тут же, у путей, на земле, тут же и ел вместе со всей артелью, обедали арбузами и хлебом. Потом артельщик его повысил, из простого тягуна мешков перевёл в лямочники, то есть дал ему широкую лямку, чтобы таскал ящики и прочий крупный груз.

Осенью, уже в поддёвке и в сапогах и даже с картузом на голове, дед, чтобы не жить больше на улице – да и вообще надо было по жизни подниматься, остепеняться, – пошёл работать на завод Бромлея, там ему дали место в рабочей казарме. Сто кроватей под одной крышей, сто солдатских одеял, большие окна, которые распахивали в любую погоду для проветривания помещения, столовая и даже школа, в которую можно было ходить вечером, – хорошо заботился Бромлей о своих рабочих. Но дед, в деревне, в малолетстве, научившийся читать по Библии, в школу не ходил, считал, что ему не нужна мирская грамотность. А ходил в церковь.

На углу Серпуховского Вала и Хавской улицы построили тогда маленькую, красную, всю изукрашенную изразцами церковь Тихвинской Божьей Матери. Церковь была не простая, а старообрядческая. Ещё когда церкви не было, дед ходил в молельню Михайловской общины, здесь же, неподалёку, в тёмном одноэтажном доме на вершине холма, идти вверх по грязной пустынной улице. Михайловцы были неразговорчивыми мужиками с бородами, стриженными в кружок; от них Игнатий Курносов узнал о протопопе Аввакуме, и о правильном крещении, и о правильной жизни. Он не пил и не курил и ни разу за всю жизнь не сказал матерного слова, хотя вокруг него на заводе воздух кишмя кишел матом.

Церковь строили всей общиной, выходили на работу по воскресным дням, клали кирпичные стены, белили храм изнутри, украшали изразцами. Архитектор в пиджаке, надетом на рубашку с круглым воротничком, приезжал по Серпуховскому Валу на извозчике смотреть за работами. Ходил по стройке, уважительно, по имени-отчеству, обращался к строителям. А потом настал день, когда высокие двери распахнулись и в белый, ещё пахнущий штукатуркой храм внесли икону Тихвинской Божьей Матери.

Церковь, которую строил дед, и сейчас, когда двенадцатилетний Саня Курносов лазил и бегал по огромным сквозным дворам между красными домами – войдёшь в такой на Шаболовке, а вынырнешь на Мытной, – стояла на месте, в конце Хавской улицы, но двери её были закрыты на большой и уже покрытый