Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский
Всё это – и про грузчиков на вокзале, и про арбузы с хлебом, и про казарму для рабочих со ста кроватями, и про церковь в чудо-изразцах – Курносов знал от деда; и не то чтобы дед ему всё это подробно рассказывал, а так, иногда прорывалось из него. Внук – точная его копия, такой же курносый и белобрысый, только лицо не морщинистое, а ребяческое, гладкое, и в серых глазах настороженности нет – слушал рассказы деда внимательно, но не увлекался; дедово прошлое было для него наравне со сказками Афанасьева, книжка которых у него была. Ему, двенадцатилетнему, странно было, как люди тогда, при царе, жили без трамваев, без радио, без красных знамён, без демонстраций на 1 мая и 7 ноября, без советской власти и товарища Сталина. «Как же вы тогда жили, дед?» – «Ну вот так и жили».
Приятеля Льва Марковича, который предлагал ему переехать в Харьков и работать в УФТИ, звали Сергей Владимирович Перегудов, но друг для друга они были, конечно, Лев и Серёжа. Перегудов несколько раз в год, на праздники, в отпуск, иногда даже на выходные, приезжал в Минск к родителям, которые жили в частном деревянном доме на окраине; в эти свои приезды он обязательно приходил к Льву Марковичу в гости в его маленькую, тесную, пыльную комнату, половину которой занимал громоздкий старинный сервант (а другую половину книги и альбомы с марками). Иногда стопка книг обнаруживалась на сиденье стула, на который Лев Маркович усаживал гостя; тогда он подхватывал стопку и переносил её на кровать.
Перегудов знал, что Лев Маркович водку не любит за её резкий «сивушный» вкус, поэтому приходил с бутылкой армянского коньяка. Лев Маркович доставал из серванта маленькие хрустальные рюмочки, вообще-то они были для водки, но других у него не было. Закуска у двух холостяков не сильно изменилась со студенческих времён: ломтики сыра и колбасы на дощечке, дольки яблока на блюдце, пригоршня карамельных конфет в вазочке. Иногда – банка шпрот и белый хлеб. Так они сидели друг напротив друга с рюмками в руках, аккуратно вилками клали ломкие золотистые шпроты на белый хлеб и, снова сближаясь в общении, размякали постепенно, вспоминая молодость.
Об УФТИ Серёжа сначала говорил с восторгом и воодушевлением, как о таком месте, лучше которого представить нельзя; в Харькове, с одобрения самого высокого московского начальства, создавался, по его словам, научный центр мирового масштаба, куда было решено привлечь лучших европейских физиков. Даже Эйнштейна приглашали, но он пока не приехал. Зато приехал из Германии профессор Ланге; своих, отечественных, гениев тоже хватало. Выпив третью коньяка, харьковский математик Серёжа сыпал названиями лабораторий – ядерная, криогенная, рентгеновская, отдел теоретической физики с молодым наглецом Ландау во главе – и даже, вытащив из подвернувшейся под руку книги бумажный лист, быстро писал на нём уравнения и с громким смехом говорил Льву: «Это видишь? Это понял? Или всё забыл?» Лев Маркович всё видел и ничего не забыл, но Серёжа всё равно стыдил и упрекал его: «Ты математик! Тебя учили каким вещам! А ты законопатил себя в школе! Таблицу умножения учишь…»
А потом вдруг как отрезало – Серёжа перестал рассказывать о делах в УФТИ. Во время очередных их посиделок с коньяком и яблоками Лев Маркович сам спросил, но по отведённым в сторону глазам приятеля и его лицу понял, что спрашивать не надо. В УФТИ шли аресты, об этом Серёжа говорить не хотел. И идея научного центра мирового масштаба теперь слиняла, забылась, а на первый план вышло совсем другое, о чём приятель Льва Марковича тоже не рвался говорить; отвечал коротко, уравнений больше не писал, Льва Марковича на работу не зазывал и школой не стыдил.
В конце декабря, на Новый год, Перегудов снова приехал к родителям и зашёл к Льву Марковичу. Снова была тёмная комната с лампой, чей абажур был накрыт старым маминым платком, коньяк, яблоки и, по традиции, шпроты в масле. В Серёже – он уже давно был для всех Сергей Владимирович и уже год как кандидат математических наук – было в этот раз какое-то беспокойство, что-то томило и давило его.
Они выпили. Комната вдруг замкнулась, обособилась. Не стало рядом с ней ещё девяти комнат с людьми и тёмного коридора, не стало лестничных клеток с тусклыми лампочками под высокими потолками и лифта с железной сетчатой дверью, не стало города вокруг, с улицами, притихшими под снегом. Дверь была плотно закрыта, шторы полузадёрнуты, окно затянуто непроницаемой чёрной мглой. Снова выпили.
– Ты вот знаешь, что такое урановая бомба? – спросил Серёжа. – Изотоп 235 знаешь, что такое?
– Немного знаю, читал кое-что.
– И что думаешь?
– Фантастика, Серёжа. Нереально.
– А если я тебе скажу, что реально?
– Теоретически возможно, а практически нет… Ты почему спрашиваешь?
– Бомба, Лёва, такой силы, которой не было в истории человечества… бомба, которая может уничтожить целый город и не чета Минску… Лондон… Берлин… одна бомба, и война выиграна… ты понимаешь?
Лев Маркович молчал.
– Смотри, Лёва.
Снова под рукой Сергея очутился лист бумаги, а карандаш он подобрал на столе. Это был исписанный карандаш, огрызок; и вот этим огрызком карандаша он быстро и легко стал писать на листе формулы и рисовать окружности.
Это была невиданная в мире, никем ещё не созданная многокамерная центрифуга для обогащения урана.
– Видишь? Вот это видишь? Понимаешь?
Не ждал ответа, писал, бежали цифры, знаки, линии, множились коэффициенты.
– Я считал, Лёва, смотри… При диаметре камеры 2 сантиметра, скорости 300 метров в секунду нужно всего сто камер, чтобы получать 12 грамм смеси изотопов урана в сутки… В сутки 12 грамм!
– Фантастика, Серёжа…
– Лёва, ты же хорошим математиком был! Или погиб хороший математик, вдалбливая недорослям таблицу умножения?
Лев Маркович взял из-под рук приятеля лист бумаги, весь испещрённый знаками и формулами, и внимательно посмотрел на него. Потом отложил в сторону, вздохнул.
– Не нравится мне это, Серёжа.
– Рохля ты! Что тебе не нравится, чудо ты стоеросовое, учитель начальной школы?
– Средней и старшей… Вы там у себя в
