Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
На каждом повороте в сторону долины я останавливаюсь. Я прислушиваюсь, жду, когда сердце перестанет стучать в висках, жду, когда раздастся гул вертолета. В узких долинах его слышно издалека. Я жду секунд десять, не больше, тишина душит. Ничего. Я ухожу. Я прошел половину пути. Через полчаса я буду у тебя, еще несколько поворотов, и я миную каменную осыпь.
Не знаю почему, но мне вспоминаются глаза и голос Гугена, моего учителя истории в старшей школе. На том уроке он рассказывал, что душа, будь то латинская anima или греческий anemos, происходит от дуновения ветра. Где эта информация хранилась в моем мозгу и почему спала там столько лет, а теперь возродилась, чтобы больше меня не покидать? Как мне это поможет? Я пока не знаю, но на этой тропе начинается работа высших сфер страха, работа по бессвязному перебиранию прошлого, по его неукротимому возрождению.
Иногда я представляю тебя бездыханной, этот хаос длится секунду, и я прогоняю его, чтобы он больше не смел меня касаться.
Хочется пить, но я не пью. Потом все же пью. Я пью не торопясь. Именно в эту секунду я осознаю жизненную необходимость не сдаваться, не падать духом, заботиться о себе, есть, пить, спать, держаться, жить, хоть немного. Если ты опустошаешься, то я должен быть наполнен.
На повороте тропы, которую я узнаю – там растет моя любимая невысокая кедровая сосна, – я останавливаюсь. Жду, пока сердце угомонится. Ничего не слышно, ни ребенка вдалеке, ни самолета, ни ручья, даже ветер утих. Тишина. Мы так ее любим и так ею дорожим, а теперь я ее ненавижу. На самом деле тишины две: одна – бальзам, другая – саван. Хотелось бы, чтобы какая-нибудь нежная и сладкая песня смешалась с капризами мозга. Я выбираю «Моряк». Мы хотели на остров Молен в Ируазском море, ржавые якоря, китов, бирюзовую воду, забытые сундуки[33]. Но песня не получается. Будь это колыбельная, она бы меня обняла. Кстати, если ты упала, то крикнула «мама»?
Наконец я что-то слышу. Земля вибрирует, как при приближении вертолета. Обычно это всегда случается с другими, обычно спасатели спешат к попавшему в беду альпинисту, а мы наблюдаем, желаем ему всего наилучшего и возвращаемся к своей жизни. Но этот гул – наш. Он становится все отчетливее и резче, я напрягаю слух и щурю глаза. Я его вижу: он приближается, он и его мигающий фонарь на заднем роторе. Лопасти щелкают и хлопают, как будто он летит внутри меня. В этой точке Земли, на этом повороте тропы, где я мог бы перечислить каждый камешек, каждую тень, именно здесь решится наша судьба. Отсюда я вижу все, кроме твоего параплана. Я кричу, чтобы сообщить вертолету, где ты находишься. Я звоню по телефону, чтобы их направить, но никто не берет трубку. Вертолет так близко, что я чувствую его дыхание. Я слышу шум машин скорой помощи, но ничто во мне больше не верит в благополучный исход, это будет неизбежно крайность. Однако от меня больше ничего не зависит, и я с облегчением выдыхаю.
Вертолет кружит над тем местом, где ты упала. Он там, где нужно? Спасатели тебя увидели?! Грохот такой, что его наверняка слышит вся планета, но я предпочитаю его тишине смерти. Затем вертолет поднимается к вершине и улетает в сторону Рио-Бьянко. На десять секунд мне становится легче. Либо они тебя увидели, и ты показала им руками знак N, чтобы успокоить, и они улетели; мы с радостью заплатим за спасательную операцию, которой не потребовалось. Остается надеяться, чтобы из-за нас вертолет не опоздал на другое спасение. Либо они тебя уже забрали, поскольку твое состояние не требовало оказания немедленной помощи на земле. Еще десять секунд облегчения в этом водовороте к пропасти. Как сироп для сердца, говорил дедушка Лулу.
Мне звонят, объясняют. Бригаду врачей высадили на вершине – садиться в нужной зоне слишком опасно. Они тебя увидели.
– How she is? How she is?
– We can’t tell you now, we are waiting for the doctor’s call[34].
Голос спасателя напряжен, надломлен. Я начинаю свою расшифровку: ловлю их интонации, их уловки, паузы, я буду заниматься этим часами, разгадывая то, о чем мне не сообщают. Я все пойму еще до первого слова, ведь голос и дыхание ничего не скроют.
Он снова спрашивает меня, где я. Я не понимаю, для чего это нужно, но отвечаю. Он говорит, чтобы я спускался. Подходящий ли это момент в моей жизни, чтобы начать подчиняться? Я поднимаюсь, и у меня есть только это, и больше ничего, чтобы тебя поддержать.
Это долго, очень долго. Как будто целый час. Десять минут, скажет следствие.
Я с остервенением проверяю, есть ли у меня сеть. Тишина вернулась, я ее не хочу, пусть уходит, мы любили друг друга этим утром, но наш роман окончен, пожалуйста, пусть вернется шум. Я надеюсь, что врачи бегут вниз по склону, там луг, не более тридцати градусов уклона и всего пара валунов. Я надеюсь, что они не станут беречь свои колени; а еще я надеюсь, что сегодня у них все хорошо. Что утром они встали, позавтракали, обняли своих родных и пошли на работу. И сегодня – их день.
Вертолет возвращается. Постепенно растет на фоне пейзажа. Быстрее, поторопись, черт возьми! Во мне бушует ярость, одна часть хочет кричать, другая – и она побеждает – знает, что хрупкому миру и уходящим жизням нужна только нежность. Он зависает, немного опускается, мне трудно все видеть, все понимать. Я жду эвакуации на тросе, жду увидеть тебя, поднимающуюся в небо, но ничего не вижу. Возвращаются шум и полезные секунды. Это длится вечно. Двадцать минут. Три, будет отмечено в протоколе. Чем сейчас заняты наши матери?
Еще один звонок, другой номер.
Это команда на машине. Они едут за мной. Почему они хотят позаботиться и обо мне? Меня пугает это внимание.
– How she is? How she is?
– We can’t tell you now, we are waiting for the helicopter team’s call[35].
Мне говорят идти по тропе к дороге. Они уже направляются к «Мальге», мы должны встретиться возле Пирхер-Альм. Мне повторяют, чтобы я ни в коем случае не возвращался один к своей машине. Я не понимаю почему, ходить я умею.
А ты? Где ты? Мы никогда не находились в
