Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Я хочу, чтобы ты помнила, чего стоишь в этом мире, и причины, по которым ты себя ценишь. Чтобы ты этого не утратила – вот моя сегодняшняя мольба.
В момент расставания – разрыва – ты нежна и кажешься разумной и понимающей. Это утешает. Я предпочитаю это, нежели твой страх. Ты спрашиваешь, что тебе нужно сделать, чтобы поправиться.
– Ешь, когда проголодаешься. Спи, когда хочется спать. Ничего не держи в себе. Если тебе больно или страшно, позвони кому-нибудь. Думай о том, чтобы дышать. И будь собой. Этого будет достаточно.
Пять лишних наставлений, ну и ладно, выбери то, которое тебе больше нравится.
Я прощаюсь с тобой лицом к лицу, я больше не хочу ждать, пока ты уснешь, в колыбельных есть ложь. Ты говоришь, что любишь меня, и, хотя ты столько раз это доказывала, я непреклонен: ты никогда не произносила этих слов. Мы всегда говорили друг другу, что важнее всего поступки, а слишком изобильные «я люблю тебя» попахивают мыльной оперой. Тем не менее, когда ты вот так просто идешь и выходишь из-под контроля, это не портит жизнь. Ведь даже те, кого безумно любят, не знают, насколько сильно они любимы. С кусочками прошлого тебя покидает та скромность, стыдливость, которая в конечном счете скрывает нас. Не могли бы вы, пожалуйста, отсеять то, что забывает моя жена?
Д+9
Чтобы чем-то занять себя с утра, я поехал наполнить фургон водой на заправке, которую нашел Себ. Я не садился за руль с пятницы. Я десять раз посмотрел направо и налево, прежде чем свернуть на улицу, мой страх был чрезмерным. Я боялся попасть в аварию. Я боялся не за себя, а за того, кто дежурит у твоего изголовья; что ты больше его не увидишь, а ведь в последнее время ты его ждешь.
Наблюдая, как постепенно поднимается уровень воды в баке, я сравнивал это с твоим состоянием и его динамикой; если смотреть неотрывно, мы не видим, как что-то поднимается, но незаметно все это прогрессирует. Я наблюдал за нашим фургоном и упорно думал, что он не годится для свалки и что весь этот шум не лишил нас права мечтать о новых стартах. Я посмотрел на наши две желтые подпорки и улыбнулся. Когда фургон стоял не совсем ровно, чтобы спать, мы играли в кемпингистов. Я спрашивал тебя: «Жозетта, не положишь ли ты их под колеса?», и ты отвечала: «Нет проблем, Жан-Марсель».
Там я встретил таких же, как мы, людей, добровольно покинувших родину. У всех нас одинаковые проблемы. Французы.
Они были в пути и думали, что я тоже.
– Куда едете?
– Я еду домой.
Вернувшись в больницу, я припарковался не на тесной стоянке для отделения неотложной помощи. Лучшая благодарность за доброту – перестать ею злоупотреблять.
Потом я позвонил в твое отделение. Sono il marito de Matildé[30]. Произносить это каждое утро – своего рода гордость.
Когда я вошел в больницу, голубь воспользовался возможностью проникнуть внутрь. Вчера это была синица. Позавчера – блестящий майский жук. Животные хотят тебя видеть. Сотрудник, отвечающий за измерение температуры на стойке регистрации, больше не измеряет мою, он меня узнает, убирает свой «пистолет», знакомые не вызывают подозрений. Даже не знаю, радоваться ли его логике. Первые несколько дней, когда он тыкал им в мой лоб, я мысленно кричал: «Ну же, парень, жми, не промахнись, давай покончим с этим!»
В твоем коридоре, за полчаса до назначенного времени, я встречаю тех же сопровождающих. Одни выглядят лучше, другие – хуже. Я мало говорю, я слушаю. Понимаю, что большинство «их» больных страдают из-за злоупотребления никотином, алкоголем или другими токсичными веществами. Я считаю, что мы от этого защищены, но в то же время задаюсь вопросом, не является ли постоянное возвращение в горы под предлогом преизбытка жизненных сил признаком невозможности избавиться от какой-то субстанции, которую мы обнаруживаем в своей уязвимости, в своих пробелах. До падения горы никогда не казались мне способными что-то восполнить.
Кажется, у тебя сейчас на несколько трубок меньше, но по-прежнему остается та большая, которая выводит кровь и воздух из плевры. Чем меньше у тебя трубок, тем более ответственным я себя ощущаю, странное чувство растерянности перед машинами, которые приходят тебе на помощь. Ты улыбаешься и выглядишь обеспокоенной, у тебя теперь два выражения в одном. Дежурная медсестра довольна: твое правое бедро чувствительно к щипкам. Она отводит меня в сторону и говорит, что твоя параплегия может оставаться умеренной. Я этого слова до сих пор избегал, и даже в сочетании с прилагательным «умеренная» оно заставляет меня пошатнуться. Ты смотришь на меня, и я тебе улыбаюсь, не волнуйся, все хорошо. А если понадобится, мы найдем решения, я буду ходить, ты будешь ездить, я буду тебя носить, мы будем жить с тем, что от тебя осталось, люди же как-то справляются?
Она говорит, что тебе завтра не будут делать повторную операцию на запястье. Я воспринимаю это как хорошую новость. В субботу было наоборот. То, что нам говорят, мы воспринимаем так или иначе в зависимости от того, что защищает наше сердце.
На многие мои фразы ты отвечаешь: «Ах, правда?!», с гримасой легкого удивления, это так мило. Раньше ты пряталась за звонким смехом, теперь ты вооружаешься новой защитой.
Я взял с собой пачку M&M’s. Я зажимаю в ладони арахисовое драже: если угадаешь цвет, тогда съешь. Тебе игра нравится, ты съедаешь штук десять подряд, поглощая четырехдневный объем калорий. Когда я выйду на улицу, я помчусь опустошать супермаркет и скуплю все эти волшебные шарики.
Вокруг тебя появились новые пациенты, большинство в тяжелом состоянии. Ты едва ли не самая бодрая в палате, по крайней мере внешне, потому что под белой простыней лежит твое тело, о котором я порой забываю.
Время прошло, но мне не говорят, что пора уходить.
Похоже, зато ты знаешь. И следишь за каждым движением медсестер.
Медсестры и санитарки суетятся вокруг тебя, зажимают какие-то трубки, поправляют постель, разговаривают с тобой как с подругой и заверяют тебя, что все будет хорошо. Одна из них подкладывает под подушку большую красную папку. Ты переезжаешь.
Интерн сообщает мне, что
