Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
На спуске я звоню Сильвену. Мне нужно поговорить по-французски. Мне нужно услышать человека, которого я знаю, здесь никому нет до нас дела. Он не отвечает – должно быть, в горах. Пробую дозвониться до Себа. Тебя больше нет, одиночество начинает мучить, и действие, даже действие ничего не меняет. Наступает момент, когда все в нас, от плоти до духа, есть только состояние. В повседневной жизни нам удается выйти за рамки «простого состояния». Существует тысяча способов, от отвлечения до размышлений, мы от него освобождаемся, мы даже умудряемся в него не входить. Но здесь ничто не оставляет мне такой возможности.
Мне перезванивают, меня ждут в «Пирхер-Альм».
С тобой все будет в порядке, сказали они мне. Никто с бьющимся сердцем не утаил бы такого обещания.
Д+12
Эта неделя была неделей движения.
Прикованная к постели, ты бы не разделила такое мнение, но это реальность, и ты много участвуешь в этом оживлении.
Ведь движение, будь то вращающаяся карусель или пикирующий сокол, существует только тогда, когда остальное застыло. Если движется все, то не движется ничего. Первая из этих неподвижных точек – твое неподвижное состояние. Твое положение на нашей земле, уже несколько дней неизменное с точностью до метра, и поза тела, неизменная до градуса, от твоих призрачных ног до торса, обреченного на прямоту. Второе, что застыло, – это время. Нам как бы запрещены взгляды назад, то, что мы называем воспоминаниями, и взгляды вперед, то, что называется планами. Мы, восхвалявшие настоящее как единственно верную форму глагола, теперь увязли в нем; неужели это наше наказание, и если да, то какую же силу мы оскорбили?
Но вокруг этих застывших моментов есть какое-то движение, которое сопротивляется заморозке.
Уже наши собственные темпы. Которые не имеют ничего общего. У тебя есть тенденция опускаться; к тебе возвращается ясность ума, но ты не понимаешь, из каких лап ты вырвалась. Ты видишь чужие ноги, с ужасом обнаруживаешь грязные простыни, и в тебе растет отвращение к жизни. Я же скорее поднимаюсь. Перспективы расширяются, а потерь становится меньше: ты отправишься жить, возможно, на ногах и ощущая окружающий мир, и проживешь жизнь, скажем так, достойную. Потери для тебя, приобретения для меня, наши пути в лучшем случае пересекаются, в худшем – расходятся. Мы словно совершили обмен, ты доверила мне фрагменты бессознательного, а я соткал из них сны, я передал тебе начало понимания, и оно тебя ранит. Посреди этих пересечений – туманность: определение достойной жизни.
Движение – это и твое возвращение во Францию, которое старается организовать коллектив врачей. Чтобы твой мозг питался нашим языком, чтобы общение стало непринужденным и плавным, чтобы мы снова увидели своих. Вернуться. Мы рассматривали Клермон-Ферран, Гренобль, кажется, предпочтительнее. Опять же, Виорель и Марта думают за нас, их присутствие бесценно. Если тебя примут в больницу Клермон-Феррана, то затем направят в реабилитационный центр того же региона, а учреждения вокруг Гренобля более авторитетны. Они объясняют мне это со всей присущей им деликатностью, уверяя, что это не из-за отказа принять тебя в Оверни и не из-за пренебрежения работой команд в Клермона. Но, думая о тебе и о нас; если мы будем ближе к дому, у нас нет дома, тогда к нашему биотопу, а это немаловажно, когда все затягивается. Ведь счет пойдет на годы. Что касается репатриации, то переговоры со страховой компанией MAIF проходят бурно. Ты – номер несчастного случая, начинающийся с М222. Мне говорят, что это будет в понедельник. Затем другой говорит, что на следующей неделе. Мне сообщают, что ты вернешься домой на самолете, что так лучше. Затем на скорой, что тоже хорошо. Мои собеседники – мои враги, я их ругаю, проклинаю, угрожаю им. Я хотел бы быть тем великим человеком, которого раскрывают испытания, но тону в собственной желчи. Они, кажется, привыкли к этому несправедливому ворчанию и продолжают меня слушать.
Тем временем организуется другое движение, ежедневное. Мои рутинные процедуры. Мне пришлось их немного подкорректировать со сменой отделения. Я привык к прежним, они становились приятными, и мне было немного жаль с ними расставаться. Ко всему привыкаешь, и так процветает несчастье. Теперь я могу звонить с одиннадцати утра. Я могу навещать тебя с 14 до 16 часов, а затем с 17 до 18. Я редко задерживаюсь дольше, в основном раньше прихожу. В коридоре ожидания этого отделения близкие испытывают другое чувство тревоги. Их шаг спокойнее и менее механический, чем в реанимации. Чаще всего они сидят на стульях. Более спокойные – скрестив ноги; другие – расставив их на ширине таза, согнув под прямым углом, наклонив корпус вперед, уперев голову в руки, локти на бедрах, правая или левая нога подрагивает, и примерно каждые пять минут – взгляд на часы, вздох, несколько шагов и возвращение в исходное положение. Очевидно, каждому уровню отчаяния соответствует свой ритм, своя поза.
В первый день, приехав к часу дня, я увидел, как в твою палату вошел санитар. И вывез тебя на процедуры: рентген грудной клетки для оценки течения твоего пневмоторакса, что имеет решающее значение для перелета, и послеоперационная компьютерная томография позвоночника. Я спросил, можно ли мне пойти с вами, и он ответил очевидным «да». На нашем уровне разлуки такие совместные походы по другим этажам – это как маленькие путешествия. Мы выиграли час и двинулись вместе, в одном направлении, а твоя каталка как наша пирога до самого моря. Насколько я понимаю, такая проверка будет ежедневной до твоего отъезда. С тех пор я занимаю пост в час дня и, чтобы тебя не пропустить, прихожу к полудню.
Когда мы возвращаемся с твоих обследований в палату номер девять, разыгрывается другой ритуал, и движение продолжается. Я массирую твои ноги, разминаю во всех направлениях, их анкилоз[36] – злейший враг парализованных. В те редкие моменты, когда у тебя получается произвольное сокращение мышц, я прошу тебя упираться в мои руки, и вместе мы сопротивляемся. Однажды, я обещаю тебе, мы снова будем ходить, твои босые ноги на моих, как роботы. Почему, скажи мне, почему всего несколько недель назад в нашем фургоне у меня появилась эта привычка, когда ты вставала и свешивала ноги с кровати, делать тебе пробу Бабинского под каждой ступней? Я царапал тебя пальцем и скорее щекотал, нежели выявлял твое неврологическое состояние, которое нас совершенно не волновало. Сегодня другие мужчины, а не я, проделывают это с тобой, и мы меньше смеемся. Но все
