Три поколения железнодорожников - Хван Согён

– Нормально. Ходят в школу. Ким попросил меня завтра прийти.

– Зачем? Разве тебе не нужно на работу?

– Я завтра в ночную смену.

– Что это за магазин, который все время работает по ночам?! Неужели кто-то по ночам таскается за покупками?

– Все супермаркеты так работают… Кстати, твоя мать предложила прийти вместе, я возьму ее с собой.

Пока Ли Чино боролся, его жена устроилась кассиршей в большой супермаркет и взяла на себя обязанности главы семьи. Его мать Юн Понне незадолго до того продала лавку, которую держала Син Кыми, – как только перед словом «рынок» появилось определение «традиционный», коренные жители исчезли оттуда, и их места заняли приезжие из регионов. Когда семья жила в поселке Сэнмаль, Понне вносила свой вклад в семейный бюджет, торгуя в лавчонке перед входом в поселок, но с появлением современных супермаркетов эту лавчонку пришлось закрыть. Распродав имущество, семья Чино смогла обзавестись квартирой площадью в двадцать четыре пхёна – и то хорошо.

– Не приходите. Незачем.

– Какие-то люди, которые занимаются культурной деятельностью, хотят снять видео и просят нас сказать пару слов.

– Что за суета вокруг этого сотого дня! Всем ведь будет наплевать.

– Ладно, держись!

– Пока!

Разговор с женой был окончен.

Чино, собираясь сделать плакат, достал из корзины ткань и маркеры, которые вместе с обедом положил туда Ким. Палящий послеполуденный зной казался терпимым благодаря ветру. Чино расстелил полосу ткани длиной в две руки, на один край наступил ногой, а на другой поставил пластиковую бутылку с покоричневевшей мочой.

Сотый день протеста.

Чо Тхэджун, восстанови расторгнутый договор!

Работники ждут переговоров!

Шесть слогов, еще четырнадцать слогов с четырьмя пробелами, еще десять слогов с двумя пробелами. Он писал буквы по одной, сильно давя на маркер. Чо Тхэджун тоже обернулся набором букв, а ведь именно он был виновником их увольнения и продажи компании. За пять лет борьбы они сотни раз выкрикивали имя этого человека, но никогда не видели его лица и даже не могли вообразить, как оно выглядит. Его имя было набором букв на документах. В книгах этот человек представал всего лишь абстрактным символом капитала, тихо исполнявшим роль, которой его наделило общество. Он не был ни молодым, ни зрелым, ни старым, ничего такого. Вел не связанную с Ли Чино и его товарищами-рабочими жизнь в совершенно ином времени и вряд ли помнил их. Для него они были не более чем отметиной, вроде привычной царапины на обоях, которая мозолит глаза, но не мешает жить. Ли Чино дописал красным и синим маркерами лозунги и привязал плакат веревкой к округлым перилам. Задумавшись с маркером в руке, он посмотрел на пустые пластиковые бутылки. Чино вдруг захотел написать на бутылках имена своих близких, не менее значимых для него, чем Чо Тхэджун. Усмехнувшись, он вывел маркером на пузатом теле бутылки: «Стригаль». Потом стал по одной брать стоявшие в ряд бутылки и писать на них имена: «Чуан-тэк», «Кыми», – заметил, что его большой и указательный пальцы испачканы красными чернилами. Казалось, будто он порезался. Вывел два слога: «Ёнсук», – и остановился. На другой бутылке написал имя «Чинги». Неужели все вдруг собрались? «Стригаль», «Чинги», «Ёнсук», «Чуан-тэк», «Кыми». Написав эти имена, он осознал, что все они принадлежат умершим людям. Прозвище «Стригаль», имена прабабушки и бабушки относились к его прошлому, а имена «Ёнсук» и «Чинги» он узнал не так давно. Бутылки с именами он поставил отдельно от бутылок с мочой и привязал к перилам.

В тот день после ужина, как только село солнце, Чино поставил у изголовья бутылку с надписью «Стригаль» и завел с ней разговор:

– Эх, Стригаль! Как же давно мы с тобой не виделись! Иногда я скучаю по тебе. Хотел бы я, как прежде, отправиться с тобой на протоку или к Валуну Духов. А еще на гору Янмальсан и остров Памсом.

Двенадцатилетний мальчишка подошел на цыпочках и сел у его изголовья. Чино, изобразив удивление, вылез из палатки и сел напротив.

– Блин, я не люблю высоту. Ты что, живешь здесь? – спросил Стригаль, посмотрев по сторонам.

– Придурок, чего бы я тут жил, просто залез поиграть. Не видишь, что ли? – Чино, вернувшись в детство, подхватил манеру друга, и Стригаль торопливо прошептал:

– Пойдем накопаем арахиса. Он сейчас такой вкусный.

– Вдвоем?

– А кто тут еще есть, кроме тебя?

– Ладно, пошли! – радостно согласился Чино, и Стригаль, как всегда, выдвинул свои требования:

– Только я знаю это поле. Арахис там наверняка уже созрел. Отдашь мне свой пугач?

А, пугач! Пистолет с деревянной рукояткой, со стволом, в который был вставлен ниппель от велосипедной спицы. Отец, улучив время, сделал эту игрушку в мастерской Старшего дедушки. Настоящий пистолет с курком и бойком. Засовываешь в ниппель немного размягченного воска, прилаживаешь пистон, спускаешь курок – раздается хлопок, и в противника летит горячая восковая пулька. Обжигает довольно больно.

– Жалко!

– Ну и фиг с тобой! Я один пойду, а ты оставайся тут.

– Хорошо, хорошо, отдам.

Чино моментально спустился с трубы, перебрался через дамбу и оказался у протоки Сэккан. Он шел вниз вдоль берега протоки, где по пояс росли мискантус, камыш и тростник, и тут дорогу ему преградил обмелевший ручей, через который была проложена переправа из хорошо подобранных камней. Стригаль вел его по покрытой лужами дороге, что начиналась за переправой, и болтал, тыкая пальцем то в одну, то в другую сторону:

– Вон там побеги императы, а там кислец, а в тех зарослях хвоща полно паслена. Только я знаю эти места. В них повсюду съедобное.

Мальчишки дошли до угла арахисового поля и увидели вдалеке гору Янмальсан. Поле было густо покрыто листьями, округлыми, как акациевые, можно было залезть руками под листья, нащупать основание стебля и, разрыв пальцами песчаную почву, вытащить корневище, на котором гроздьями висели плоды, похожие на маленькие орешки. Оборвав плоды, они начинали выкапывать соседние кустики. Вскоре у каждого из них на коленях было по горке арахиса. Мальчишки решают попробовать его на вкус, а потом накопать еще. Они сдувают с арахиса грязь и зубами надкусывают скорлупу. Не успевшие затвердеть ядра давятся под пальцами. Эти ядра, которые приходится есть вместе с нежной и тонкой, словно пленка, кожицей, имеют сладковатый, чуть вяжущий вкус. Они мягкие, как будто вареные. Стригаль и Чино набили арахисом карманы, а потом и снятые с себя майки. Если бы они попались на глаза взрослым, зазря получили бы выволочку, поэтому арахис нужно было слопать до возвращения обратно. Они залезли на дамбу, с которой был виден аэропорт Ёидо,