Три поколения железнодорожников - Хван Согён

– Так ты снова поднимешься на ту трубу?

– Конечно.

– Там интересно?

– Не особо интересно, но я дал обещание, которое должен сдержать.

– Встретиться с кем-то?

Стригаля, похоже, одолевало любопытство. Чино с улыбкой указал на него:

– Я же обещал встретиться с тобой!

– Мне что, каждый день лазить на такую высоту?

– Нет, проводи со мной время, когда позову.

Стригаль немного подумал и сказал:

– Только не на халяву. В мастерской твоего Старшего дедушки полно классных вещиц.

– Но я не могу брать их.

– Твой Старший дедушка может смастерить все что угодно. Я потерял мундштук от трубы. Если он мне сделает новый, я сделаю все, что попросишь.

Чино радостно ответил:

– Понял. Я как-нибудь попрошу отца и Старшего дедушку.

И вот уже Чино снова лежит в палатке на животе, подперев голову руками, а рядом спокойно стоит бутылка «Стригаль». Чино поставил эту бутылку к бутылкам с другими именами.

Встало солнце, и наступил сотый день протестной акции. Должно было состояться какое-то мероприятие, но у Чино совсем пропало настроение. Акция только началась, и шумиха вокруг нее смущала Чино. Другим рабочим приходилось протестовать как минимум по году, чтобы люди обратили на них внимание и отметили: «Ого! Неужели прошел целый год?» Сегодня утром приехал автозак, из него друг за другом вылезли полицейские-срочники и окружили трубу. Отдельно подвезли на грузовике и надули спасательный батут. Боялись, наверное, что Чино прыгнет вниз. Он даже почувствовал желание прыгнуть, чтобы испытать батут на упругость.

Кроме того, полицейские выстроились перед главными воротами, преградив путь к ним. В штабной палатке за ограждением ТЭЦ собрались товарищи Чино, члены профсоюза, представители общественных организаций. Раздался гул громкоговорителя, а потом голос Кима, начавшего зачитывать претензию. Чино не знал, сколько пришло репортеров, но ему сказали, что СМИ не выказали особого интереса. В последнее время появилось много новых технических средств для видеосъемок и всего такого, так что нужно было действовать самим. Члены профсоюза могли бы распространить информацию и добиться некоторого эффекта. Пока еще рано было требовать личной встречи с представителями компании, и Чино не думал о восстановлении отогнутого пролета. Похоже, там, внизу, решили в этот день заявить, что протестная акция на самом деле только началась. Зазвонил телефон.

– Чино! Это мама. Почему ты перестал завтракать? – спросила Понне.

– Ну и зачем ты пришла?

– Хотела тебя увидеть, а меня не пускают. Но ты мне так и не ответил. Почему пропускаешь завтраки? Надо как-то выживать.

– Я здесь совсем не двигаюсь, от трехразового питания мне будет только хуже.

– Я во сне видела твою бабушку, она велела покормить тебя фасолевым ттоком. Твой дедушка любил его, ты ведь тоже любишь?

– Да, очень люблю!

– Борьба за права трудящихся в крови у семьи Ли. Ты ведь делаешь это не ради собственного благополучия, а ради того, чтобы все рабочие жили по-человечески.

Мама с таким воодушевлением высказала эту очевидную мысль, что Чино растрогался.

– Ве… верно.

– Даже не думай спускаться через месяц или два. Слишком много людей погибло за все эти долгие годы.

Его прадед Ли Пэнман, дед Ли Ильчхоль, отец Ли Чисан постоянно говорили эти слова. И мать Ли Чино, Юн Понне, с молодости была с этими словами согласна, сама считала именно так.

– Я подумала, что ты захочешь пить, и принесла тебе сикхе [41]. Представь, что ты сегодня отмечаешь свое рождение на трубе, и это праздничное угощение.

Мама Чино замолчала и передала трубку его жене. Жена сказала, что она сама и мама Чино здоровы, что у детей улучшились оценки, что она ничего не рассказала своей собственной матери, и, если та позвонит, пусть Чино притворится, будто находится на работе. И добавила, что на видео сняли только мать Чино, которая искренне гордилась своим сыном.

«Сотый день протеста» благополучно подошел к концу.

С вечера того дня он стал питаться едой, заботливо приготовленной в приюте поварихами. Чино получил сообщения от двух женщин. Первая была его хорошей знакомой, которая давно состояла в профсоюзе текстильщиков и пару лет назад оказалась уволена, она долго ходила на фабрику и, засев дома, быстро заскучала по своим товарищам, занялась волонтерством. Вторая – ее ровесница – так же потеряла место. Она провела много времени в одиночных пикетах перед фабрикой, была восстановлена на работе и вновь уволена, когда ее фабрику, подобно заводу Ли Чино, перенесли за границу и фиктивно обанкротили. Приют содержался на средства профсоюза, а также пожертвования сочувствовавших из всех слоев общества. Какие-то другие члены профсоюза ходили за продуктами и помогали с готовкой еды, которую товарищи Ли Чино доставляли к трубе. В корзине на этот раз помимо контейнера и термоса обнаружились пластиковые коробочки с закусками и записка: «Поздравляем с сотым днем! Новорожденному сто дней, даешь годик!» Как будто на день рождения или другой праздник, Ли Чино передали говяжий миёккук [42] в термосе, теплый рис, оладьи, свинину с овощами и даже зелень. А поздравление призывало его как минимум годик просидеть на трубе. Почти каждому пикетчику-«высотнику» приходилось протестовать примерно по году, чтобы началось какое-то подобие переговоров с компанией и возник общественный резонанс. Некоторые пикетчики не выдерживали и прыгали вниз, а фотографии этих мучеников, смешавшись с множеством других, со временем растворялись в небытии.

Чино смочил водой полотенце, от которого пахло кислятиной, и стер покрывавший все тело пот. Жара не спадала даже ночью. Пот превращался в воду, а влага, которую он стирал с тела полотенцем, обратно превращалась в пот. Чино съел ужин рано вечером и к девяти часам опять оголодал. Он достал из полиэтиленового пакета фасолевый тток, который остался с обеда, и доел его, запивая тепловатым сикхе. Тток был еще мягким и аппетитным. Но к утру он непременно прокис бы и отправился в корзине вниз вместе с мусором и испражнениями. Чино откусил кусочек ттока и заговорил с пластиковой бутылкой, на которой было написано имя его бабушки «Кыми»:

– Бабушка, с какой бы радостью я поел твоего ттока и набак-кимчи [43]!

Ответа не последовало. Бутылка спокойно стояла, привалившись к перилам. Чино был раздосадован, ведь Стригаль давеча пришел, отвел его на протоку и даже накопал с ним арахиса. Он дошел до конца перил и помочился у края тента, а когда вернулся, увидел знакомую женщину. Син Кыми в повседневной одежде поманила его за собой:

– Пойдем домой, поедим набак-кимчи.

Они отправились наперегонки друг с другом во тьму.

Следуя за бабушкой, Чино пришел даже не в