Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Мы с Кармен обнялись, и это подействовало очень успокаивающе. Иметь рядом дружеское плечо и обнимать незнакомку без смущения или вожделения.

Через несколько дней с небес прилетел и другой ангел. Давид. Мы знаем друг друга, хотя и незнакомы, он из того самого туманного круга любителей гор. Однажды утром мы впервые поговорим в Ла-Тронше за чашкой кофе в булочной, они менее торжественны, стаканчики картонные, мы просто пройдем мимо. Достаточно пары слов и пауз, чтобы мы друг друга поняли. Меня будут интересовать другие горести, кроме собственных, а он расскажет мне о расставании со своей большой любовью, извиняясь в конце каждой фразы за свою маленькую беду, а потом перестанет извиняться. Он расскажет, что ходит к психологу, и ему это помогает, расскажет о фразе, написанной на стене приемной, которая означает все и ничего, обращена к любому, кто захочет ее прочитать, и пробелы в ней – это места, куда каждый может поместить свою историю. Эта фраза, скажет он мне, покажется тебе глупой, но мне она говорит: «В конце не останется ничего, кроме движения».

Если бы ты знала.

Д+13

Мне все же удалось поймать санитара с носилками. Похоже, он работает без выходных.

Мы каждый раз идем в одно и то же отделение, радиологию, но он выбирает разные коридоры и лифты, прогулка удлиняется с каждым днем, на мои благодарности он отвечает кивком. Ты рассматриваешь каждый плакат, каждое окно, места такие, какими ты их себе и представляла, или в твоей голове ничего не было?

Он включает на своем телефоне музыку, часто это Финли Куэй. Когда он проходит мимо врача, он не выключает музыку и не убавляет звук, он свободен духом. Иногда мы втроем смеемся; если бы в твоих венах не было всей этой химии, я бы принес три пива и фисташки.

Посреди коридора, вдоль больших эркерных окон, ты замечаешь трепещущие на ветру высокие березы, просишь Марко остановиться и говоришь мне: «Смотри, как красиво». На это несчастный случай не повлиял. Мы вернемся во Францию, имея все самое необходимое.

Нужно ценить каждую из этих секунд. Прибыв в приемное отделение радиологии, ты, ничего не чувствуя, видишь, как пачкается твоя простыня. Ты хочешь пошевелить ногами и скрыть пятна, но не можешь. По комнате расползается неприятный запах, твоя немощь сдавливает горло, ты тонешь в слезах. Никакая радость не длится долго, она утомляет.

Д+14

Луиджия больше не твоя соседка по палате. Ты говоришь мне, что однажды – вчера, но ты уже не помнишь когда – пришли медсестры и врачи, они торопились и громко разговаривали. Они ее увезли. Я понимаю, что Луиджия больше ничья соседка, но мы об этом не говорим, ты мало печешься о смерти, и нет смысла о ней упоминать.

Появилась новая соседка. Ты говоришь по-английски, твой английский никуда не делся, выбор мозга – загадка. Сигрид предстоит операция из-за рецидива грыжи межпозвонкового диска. Она передвигается и встает без посторонней помощи, может сходить в ванную или пройтись по коридору. Когда она проходит мимо твоей койки, ты смотришь на нее, как на птицу другого вида, свободное передвижение которой нам недоступно.

Д+15

Сегодня утром я пошел в прачечную самообслуживания недалеко от центра Больцано. Я не хотел привозить во Францию грязные вещи. Когда я выходил, беззубая старушка, сушившая большие пледы, пожелала мне любви. Больше она ничего не сказала, среди районных ангелов она, должно быть, самая древняя. На обратном пути я прошел мимо кладбища. Видеть его – значит не быть на нем.

Сегодня днем ты какая-то другая, не такая, как в предыдущие дни. Менее спокойная, менее нежная. Шок, а затем капельницы с обезболивающими – создают ли они другого человека или раскрывают, кто ты есть на самом деле? Я делюсь своим опасением с братом. Как всегда, он не тратит слов попусту, его трезвость и адекватность меня успокаивают. Он рассказывает о дозе лекарств, которые ты принимаешь каждый день, об их периоде выведения и распада, который исчисляется месяцами, и о необходимости дождаться спада. Я задаюсь вопросом, не подписались ли и мы под маской второго шанса или двойной порции на жизнь наполовину, вполсилы. Но единственно желанной.

Я хотел бы задать Винсенту еще один вопрос. Раз мы так любим жизнь, делает ли это более терпимой мысль о том, что она сокращается? Или это противоположная бесконечность? Но, боюсь, тут его ученые ответы бессильны.

Д

10:31

Я спустился по тропинке. Наступает момент, когда реальность становится единственным выходом.

Мне велено продолжать двигаться по дороге вниз. Вдалеке я угадываю облако пыли. Скорее всего, мне навстречу едет внедорожник; кроме альпинистов, машин здесь нет. Я прохожу мимо групп туристов, они болтают и смеются; я вижу их и не вижу, они здесь, призрачные и прозрачные. Это потрясение, к которому мы не готовы: когда рядом рушится или останавливается жизнь, вокруг нее, наоборот, все кипит и продолжается. Ничто не погружается вместе с нами, мы открываем для себя иной мир, мир тех, чья жизнь идет своим чередом, и требуется время, чтобы смириться с этим оскорбительным безобразием.

Машина скорой помощи встречает меня чуть дальше указателя Тристенбахталь. Внедорожник, кажется, красно-желтый. У меня всего несколько секунд, чтобы помечтать о том, что ты жива. Всего два часа назад это место отражало свет и исполняло свои обещания, а отныне и навсегда пропахло смертью. Места – они такие же, как мы.

Они останавливаются, ставят на ручник, он скрипит. Мне даже не пришлось им махать, они меня узнали. По снаряжению парапланериста или по потерянному взгляду, но они поняли.

Их трое, у них нет возраста, они спасатели. Тот, что сзади, открывает мне дверь. Взяв мою сумку, он сочувственно хлопает меня по плечу; это как поддержка, но тяжелее. Это человеческий жест. По его взгляду я вижу, что он не сдался, он похож на того, кто предпочитает свои условия, но еще верит в улучшение ваших.

– How she is?

– We’re going to stop and call the helicopter[40].

Что еще сказать? Вежливость – неотъемлемая часть повседневной жизни.

Я продвинулся только в одном: благоприятный сценарий больше не актуален. По крайней мере, я знаю. Именно незнание убивает.

Тот, что сзади и чья задача меня утешать, протягивает мне воду и сахар. Он настойчив, они боятся, что я упаду, знают ли они, что я бы съел собственную плоть, чтобы быть полностью с тобой?

Мы подъезжаем к стоянке Пирхер-Альм,