Солнце смерти - Пантелис Превелакис

Как мне хотелось, чтобы она увидела меня в волшебном кристалле, которым я обладал! «Вот видишь, – сказал бы я ей, – как я бросаюсь вниз головой со скалы, как ныряю глубоко под водой в пещеру, как лягаю волны, словно конь!».

Прежняя моя жизнь взорвалась, залитая светом, в моей памяти… Хорошо знакомый мне мальчик плыл вдаль, лежа на спине на пенной волне под высоким небом. Он бежал совершенно голый по песку, зарумянивался, словно хлеб, под солнцем, утолял жажду из колодца в саду. Девочка в соломенной шляпке с ногами, как у козочки, вытаскивала журавлем воду и лила ее мальчику в ладони, чтобы он умылся. Из камышей выскакивала сторожевая собака, виляла хвостом и ластилась к мальчику, чтобы тот поделился с ней своим хлебом с сыром. Он углублялся в виноградник, спускавшийся к морю, щипал там гроздья и слизывал с ягод соль. Мимо проходили рыбаки, шлепая по пенной воде у берега, закатав высоко штаны и рубахи и поддерживая на головах корзины с рыбой. Поодаль динамитщики запекали на углях рыбу, продетую на тростинки, и запах жареного забивал дыхание…

Таково было мое море вплоть до того самого дня, когда я потерял отца и маму…

Горько-соленая вода подступила мне к горлу. Эта тошнота заставила меня отказаться от моря – дать мертвым обет никогда не погружаться в воду, ставшую их могилой…

– Итак? Поедем вместе к морю?

Чей голос звал меня? Куда он увлекал меня? К измене или к возрождению? К неверности или к примирению со Стихией, от которой я отрекся?

Я задавался такими вопросами, словно еще колеблясь в раздумьях. Однако я знал, что решение уже было принято.

– Когда ты повезешь меня к морю, моя Вечная? – спросил я Алики.

– Ты услышишь звук колес у ворот твоего дома. Это будет на рассвете.

15.

Четыре дня дожидался я того рассвета, когда взойдет на востоке Денница, поблекнут звезды и послышится стук колес по камням мостовой!

Ночи мои проходили тревожно. В одну из них мне приснилось стадо овец: они захлебнулись в море, но их вытащили оттуда и все равно заставили идти по суше, однако глаза у них были мертвые, неподвижные, без какого бы то ни было выражения, словно стеклянные… В другую ночь приснилась амазонка – такая, каких можно видеть в цирке. На ней была зеленая блузочка, оставлявшая грудь неприкрытой, в руке она держала хлыст и кричала: «Хоп! Хоп!» босому юноше в шароварах. Стараясь уйти от хлыста, юноша бежал вокруг девушки, но она оказывалась более проворной и стегала его по голеням. «Быстрее! Быстрее!» – кричала амазонка и тоже крутилась, словно юла, стоя на одной ноге…

За полдником тетя сказала:

– Сдается мне, свела тебя с ума племянница Дамолино…

– Меня? А тебе какое дело?

– Какое мне дело до моего ребенка?! Не пришло еще тебе время попробовать женщину, поэтому и вмешиваюсь. Знаешь поговорку? Сквозь перстень должен ты пройти, чтоб девушку увидеть!

«Перстень! Перстень! Нужно найти и принести ей перстень!» – мысленно сказал я себе, но вслух не произнес ни слова.

– Смотри лучше за Алыми Губками, – сказал я тете.

Все в деревне знали, что это была возлюбленная нашего покойника, и поэтому, когда она пропела у нас дома плач, на глазах у меня сами собой выступили слезы.

– При чем здесь Алые Губки? – спросила чуть раздраженно тетя.

Я рассказал о том, что услышал у двери в доме Дамолино. Тетя задумалась.

– Таково большинство женщин, – сказала она, помолчав немного. – Как поднимется у них грудь, ищут себе наездника. А о тех, кто ушел, забывают… Когда приехал Дамолино, она была еще невспаханная. Теперь он удовлетворил свое желание, а затем охладел к ней… Заблудшая глупышка!

– Неужели? Она же ему говорила, что у него есть блондинка?

Сказав это, я почувствовал, как сердце мое сжалось от боли.

– Он их обеих имеет! Одну – днем, другую – ночью… Эта малышка кажется мне затаившимся огнем.

– Нет! Нет! Алики – его племянница… Они – как мы с тобой!

Тетя посмотрела мне в глаза. Ей не хотелось показывать, что она жалеет меня, но я понял: она знала, что творится у меня на душе.

– Эх, бедняга! Ты все о том же. И меня ввел в грех. А я ведь этой чужой девочки даже не видела.

На сердце у меня полегчало.

– К людям – и к женщинам, и к мужчинам, – добавила тетя, – нужно относиться с почтением, не причинять им зла, потому что когда-нибудь они умрут, как и мы.

«Стало быть, она может умереть?!». А я об этом и не подумал! Желание видеть ее переполнило все мое существо.

Я встал со стула, даже не поняв, не подумав, куда направляюсь.

– Посиди еще. Не уходи. С минуты на минуту этот несчастный постучится к нам, а я не хочу оставаться одна.

Она имела в виду пленного болгарина, который приходил в деревню регулярно по средам. Это был калека, который не мог работать, и потому ему позволили ходить по домам и просить хлебушка.

– Ступай, открой ему! Легок на помине!

Отвратительное зловоние наполнило дом.

Тетя протянула вошедшему руку и пододвинула стул:

– Присаживайся! Присаживайся, бедняга!

Она показывала пальцем себе на губы, желая объяснить тем самым, сколько сочувственных слов сказала бы, если бы знала его язык.

– Христос! Христос! – говорил болгарин.

– Христос! Христос! – вторила ему тетя.

Благодаря Его имени племена человеческие были единым племенем, а враги становились друзьями.

– Христос!

На доске для хлеба она отрезала два больших ломтя, взяла глиняную тарелку, которая стояла прикрытая на полке, поставила это перед гостем и дала ему вилку.

Пока тот ел, тетя искала взглядом, что бы подарить ему. «Дом наш беден, но ты убедишься, что живут здесь христиане…» – такая или подобная этой мысль, должно быть, была у нее на уме. Любовь и сострадание рвались из груди ее.

– Ах, сынок, если бы ты знал, что мое дитя покоится в твоем краю!..

Так говорила она с пленным, хотя тот и не понимал ее.

– …ел бы ты тогда мой хлебушек?.. Так даже лучше, что мы с тобой не можем поговорить. Нам с тобой достаточно Христа!

– Знаю я про то, несчастная мать, знаю… И ем твой хлебушек! – ответил болгарин, вытирая губы.

На мгновение глаза у тети помрачнели. К чему было это надувательство? Стало быть, чужак знал наш язык и скрывал это?