Солнце смерти - Пантелис Превелакис
Я поднялся по каменной лестнице и уже собрался было постучаться в дверь, когда изнутри послышался вдруг женский голос, показавшийся мне знакомым. Слов я не разобрал, зато ответ мужского голоса прозвучал четко:
– Глупости! Если женщина окажется в одной постели с мужчиной, она оставляет там нечто больше, чем русые волосы.
– Я нашла их и вчера и сегодня. Нечего меня обманывать! Ты имеешь и меня и ее!
Дверь резко распахнулась, и я оказался лицом к лицу с Алыми Губками.
– Что тебе здесь нужно? – спросила она, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно мягче.
– Я пришел на встречу.
Она посторонилась, давая мне пройти. Осмыслить это внезапное для меня происшествие я не успел.
Господин Дамолино стоял в самом центре зала. Должно быть, он только что вернулся с утренней прогулки, потому что в руках у него была тросточка, а на туфлях – пыль. На нем был коричневый пиджак, застегнутый до узла галстука, и узкие брюки медового цвета с продольными полосами. Думаю, он несколько смутился, увидев меня, однако не подал виду.
– О! Добро пожаловать, молодой человек! Вижу, что ты обо мне не забыл.
Мы обменялись рукопожатием.
– После нашего знакомства я несколько раз думал о тебе. Я узнал, что у тебя неприятности.
«У меня неприятности?». Мне показалось, что он ведет себя со мной так, главным образом желая показать, что считает меня взрослым мужчиной.
– Нет у меня неприятностей. Разве что вы имеете в виду наш траур?
– Нет. Траур, конечно же, нечто значительно большее, чем неприятности. Я имел в виду тревогу, связанную с их угрозами.
– Вы имеете в виду слухи, что теперь, после гибели нашего Левтериса, собираются убить меня?
Я ощутил чувство гордости от того, что тайна была мне известна и я мог говорить как мужчина.
– Именно это я имею в виду.
Он усадил меня напротив себя, у окна, выходившего на широкую дорогу. Я заметил, что солнце ему досаждало, но, тем не менее, место, защищенное занавеской, он предоставил мне. Казалось, будто ему хотелось видеть, что происходит снаружи.
– Бесчеловечно мучить таким образом еще одного мальчика, – сказал он участливо.
– Я не боюсь умереть! (Я оказался в замешательстве из-за того, что он назвал меня мальчиком.)
– А должен бы бояться. Живым лучше, чем мертвым.
– Неужели? Возможно, мертвые полагают, что им лучше, чем живым?
Я сказал это потому, что подумал о маме, которая сама избрала себе смерть.
– Мысль моя окрепла благодаря одной вещи, которую я прочел, – ответил Дамолино, указав на полки с книгами. – «Мертвым известно только одно: лучше быть живым».
Дрожь пробежала у меня по телу.
– Моя тетя говорит, что смерть держит светоч и освещает нам путь.
– Возможно, она права… Она права! Но кто желает пути отсюда и дотуда?
Говоря это, он указал на участок большой дороги, бывший у него перед глазами: до того места, где дорога поворачивала к морю, было не более двухсот шагов.
На этом повороте в ту самую минуту, когда он говорил, вдруг появилась черная лошадка, верхом на которой скакала девушка с беспорядочно развевающимися волосами. Господин Дамолино понял это по моим глазам прежде, чем увидел ее сам.
Лошадка приближалась к дому. Послышалось, как на воротах упали засовы. По двору прогремели подковы.
– Это моя племянница Али́ки. Вернулась с купания, – сказал господин Дамолино и поднялся.
В комнату, словно ветер, влетела девушка. Я успел разглядеть ее светло-рыжие волосы и заметить, что на ней были брюки и зеленая блуза, расстегнутая до середины груди. В руке она все еще держала хлыст.
– Bonjour, Да! – приветствовала она дядю.
– Добрый день, Али́с. Познакомься: мой друг Йоргакис.
Она подала мне руку так, будто та была готова упасть, а я должен был успеть подхватить ее.
– Ты из города?
По ее вопросу нетрудно было догадаться, что ей хочется услышать «да». «Стало быть, я встретила человека из нашего мира?» – вот что это значило.
– Нет, я из деревни.
Я сказал это безо всякой задней мысли, только потому, что чувствовал себя так в душе.
– Однако, мне кажется, ты приехал в деревню совсем недавно, – с некоторой строгостью сказал господин Дамолино.
Я почувствовал, что уши у меня пылают.
– Я из деревни! – упрямо заявил я. – Отец мой родом из этих мест.
– Как прошла твоя прогулка, Да? Я плавала ровно полчаса. Море было как неисписанная страница.
Она повернулась к дяде, делая вид, будто не знакома со мной. Ее слова поразили меня еще больше, чем ее внешность. Я никогда не измерял время купания по часам. А море – неисписанная страница!..
– Ты наполнила его своими иероглифами, – ответил дядя.
– Мне пора идти, – сказал я и поднялся.
– Нет, не уходи! – воскликнула Алис и схватила меня за локоть.
– Пошли, прогуляемся. Каждое утро после купания я выхожу немного пройтись.
– Боюсь, что у меня нет времени.
– Посмотри-ка лучше на эти часы! – сказала она, указав на свою грудь.
Только тогда я заметил, что на каждой пуговке ее блузы было начертано число – от одного до шести.
Я не смог скрыть своей растерянности. Она улыбнулась:
– Слышишь там, ниже: «тик-так»?
Это мне не понравилось. Я уже привык к другому языку. Однако нечто темное внутри меня возликовало.
Алис вертелась на пятках, как юла, и запрыгала к двери в соседнюю комнату.
– Только юбку надену и сейчас же вернусь…
– Тебе следует опасаться ее, – сказал господин Дамолино, когда мы оказались наедине. – Знаки у вас разные.
«Что он имеет в виду?».
Мне тут же вспомнились созвездия, которые объясняла тетя. Я попытался сказать что-то подходящее, но на ум так ничего и не пришло.
– Пошли! – крикнула, вернувшись, Алис и потащила меня за руку.
Юбка развевалась над изящными коленками, покрасневшими от солнца.
– Au revoir, Да! – сказала она на пороге и глянула на него глазами полными огня.
– Не задерживайся долго, Алис. Я поиграю немного на флейте до твоего возвращения.
Мы отправились по дороге, по которой я уже ходил с тетей и другими матерями смотреть на море. Посредине возвышенности тропа выгибалась поясом: прогуливаться здесь, среди множества миртов и диких кипарисов, было приятно. Ниже, у подножья, протоптанная мулами дорога тоже огибала холм, уходя затем вдаль, к пастбищам.
– Сколько тебе лет? – спросила Алис.
– Пятнадцать. (Один год я
