Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Чем ближе я подъезжал к границе, тем сильнее болел живот, тем громче я включал музыку. В те моменты жизни, когда мы включаем звук на полную громкость, это происходит из-за потребности в силе. Мне очень хотелось блевать, я слышал, как мама говорила: «Остановись, Жан-Пьер, ему нехорошо, я дам ему еще немного коккулина». На горных дорогах меня рвало через раз, как и положено ребенку, я предупреждал уже постфактум. Если бы мне сказали, что я посвящу жизнь покорению гор, я бы испугался и меня вырвало бы еще похлеще.

Но это возвращение было ступенькой. А скорее, щеколдой с прочным противооткатным механизмом. Выезжая из Фрежюса, я представлял, что его закроют за мной навсегда. Чтобы уловить радость, я вспоминал объявления от тринадцатого августа и за последующие дни. Мне говорили, что в Италии это продлится недели и месяцы: «Планируйте встретить здесь Рождество», – посоветовал мне один опытный врач. Винсент искал меблированные квартиры, я ходил смотреть к одной пожилой даме, которая, узнав мою историю, сдала мне комнату за полцены. Я подумал: вот чего стоит моя боль. А через пятнадцать дней мы возвращаемся домой. С каждым самолетом, который я видел в небе, я думал: это ты меня обгоняешь.

Вчера я пошел попрощаться и поблагодарить команду реанимации. Там был доктор с грустными глазами Друпи, но он сообщил мне новости получше, чем все остальные. Входя в палату, я сразу искал его взглядом; то, что он говорил первым, могло изменить судьбу мира. Он хороший парень, пришел навестить тебя в нейрохирургии перед твоим отъездом, и в университете его этому не учили. Я со слезами на глазах сказал им, что они спасли жизнь моей жене, что я благодарю всю команду, и у меня не было других слов, кроме тех, что сказал бы Цезарь, вручая премию за лучший сценарий. Они были счастливы, но не настолько. Мы ожидаем, что медицинские работники, будучи главными действующими лицами нашей истории, будут соответствовать природе и масштабу наших чувств. На самом деле между нами преграда, и она необходима. Я больше никогда не видел врача из первого вечера и ее глаза цвета Антарктиды. Я мог бы попросить ее коллег передать мою благодарность, но они сказали бы мне, что она в отпуске и они передадут ей мои слова, когда она вернется. Я бы узнал, что она существует. А я хочу верить, что она пережила только это двенадцатое августа.

Я пошел попрощаться с сотрудником Красного Креста. Когда я поднимался к тебе, я проходил мимо отделения неотложной помощи, он видел меня и расспрашивал о твоем состоянии. Каждый раз или почти каждый раз было лучше, чем накануне. Каждый раз он говорил: So see you tomorrow[43]. Если мы снова утонем, я знаю, где найти этого мужчину с глазами ньюфаундленда.

Я попрощался с охранниками парковки. Мы громко похлопали друг друга по спине, как стеснительные мужчины. Я спросил их, знают ли они, что они для меня сделали. Они ответили «да» и «нет», и это был идеальный ответ. Этих людей я в итоге видел всего дважды: в первый и последний раз. Даже те, кого мы видим каждый день своей жизни, в памяти остаются именно эти два раза. Поскольку я значительно превысил разрешенное время парковки, они дали мне подсказку: сказать на кассе, что я потерял билет. Если бы они знали, сколько раз это со мной случалось.

В маленьком баре больницы я тоже попрощался. Белокурая бабушка, похожая на Энни Леннокс[44], собиралась в двухнедельный отпуск, а после хотела вернуться и, как и последние тридцать лет, подавать кофе разбитым сердцам. Она предложила мне кофе. В дорогу. Тайком я заказал еще один у ее коллеги. И заплатил за него. В прошлый раз, когда мы отправились в турне с хозяйкой, жизнь стала более суровой. Наконец, я сказал ей, что она похожа на Энни Леннокс и что из этого сотканы сладкие мечты. Ей это имя ни о чем не говорило. За одним из столиков дама читала Le otto montagne[45] Коньетти. Я размышлял, сколько гор мы уже преодолели. Если это только одна, боюсь, я сломаюсь.

Знают ли все эти люди, как они становятся частью нас? Сегодня я уверен, что мы вернемся поприветствовать близких. Говорят, в каждом из нас живет это неоспоримое желание, и однажды прекрасным утром оно теряется в шуме страницы, которую мы переворачиваем навсегда.

Уравнение оказалось нерешаемым.

Я не мог быть сегодня утром в Больцано в момент твоего отъезда и сегодня днем в Гренобле. Я выбрал прибытие: новая комната, незнакомые голоса и чтобы ты уснула, зная, что я рядом. А вечером нам страшнее, чем утром. Я собрал тебе твой рюкзачок со всем необходимым для возвращения: удостоверения личности, свитер, трусики и немного воды по привычке. Кладя жаропонижающее, я почувствовал себя глупо, но оставил. И три пачки M&M’s.

На тумбочке лежала часть твоей медицинской карты. Я прочитал последнюю строку: The patient is fit to fly. Пациентка готова к полету.

Я двадцать раз рисовал тебе твое путешествие: Больцано, Верона, Париж, Брон, Гренобль. Двадцать раз я терял тебя над Альпами. Я сказал тебе правду и уехал. Я посмотрел на больницу, снова увидел автобус, вертолет, машины, которые прибывали на бешеной скорости и занимали мое место. Уезжая отсюда, я испытывал одновременно эйфорию и грусть. Здесь тебя спасли и выходили, а справятся ли с этой задачей в другом месте? Я попрощался с виноградным холмом, он предстал во всей красе. Когда мы покидаем место, пейзаж всегда поступает одинаково: раскрывает свои величайшие прелести и, уже сейчас, заставляет по себе скучать.

Первые километры я ехал осторожно, чтобы мы расставались не так быстро, а затем, преодолев какую-то неопределенную точку, помчался – ты бы сказала «на всех парах». Я кричал и слушал Harvest Нила Янга. Было очень тревожно отдалять свое тело от твоего и самому решиться на невозможность прийти на помощь в случае необходимости. В то же время, возвращаясь домой, я приближался к тебе. Я остановился переночевать на придорожной стоянке между Миланом и Турином. Я мог бы доехать до Гренобля, но хотел иметь возможность вернуться, если твой рейс отменят, твое состояние будут оценивать до последней минуты. Я поступил так