Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

На террасе гостиницы время для кофе или уже пива. Большинство постояльцев смотрят в небо, облокотившись о перила, и провожают глазами вертолет. На окраинах Альто-Адидже всегда найдутся незнакомцы, которые посмотрят на нашу смерть. Ты подарила им утреннее развлечение; вечером, вернувшись в город, будут еще долго судачить и радоваться, что сами ничем не рискуют. Главное, чтобы с ними ничего не случилось. Уверенность питается чужим несчастьем и растет сама по себе. У меня нет ничего для остального мира, ничего, кроме коротких мыслей и гнева. Я злюсь на их сохраненные жизни, на их нехорошее любопытство, на их крепкое здоровье и благополучие. Я страдаю от одного отсутствия, я проклинаю всю Землю. Мое окно опущено, они могут меня увидеть и писать свою историю: итак, пострадала женщина, она ранена, возможно, мертва, вокруг куча спасателей, а он ее муж. Вот бедняжка.

Мы спускаемся по дороге. В машине меньше шума, мы ждем связи по рации, я делаю глубокий вдох и выдох, боюсь забыть. Все те же звуки, гул вертолета, гудок, а потом ничего. Тебе, кто затыкает уши от каждого шороха мопеда, я желаю ничего не слышать.

Мы останавливаемся там, где дорога расширяется под сенью огромного дерева. Возле него – деревянная скамейка. Это место создано для мира и покоя. Поднимаются туристы, они делают вид, что не видят нас, кроме детей, мечтающих стать пожарными. Трое спасателей выходят из машины, двери остаются распахнутыми, я тоже выхожу. Я не знаю, жандармы они или высокогорные гиды. Может, кто-то из них врач? Тот, что сзади, остается со мной, усаживает меня на пригорок у скамейки, предлагает печенье, воду и немного жалости, но что еще он мог сделать? Бедные люди вокруг, их постоянно упрекают в неумении соблюдать дистанцию: слишком близко – они нас топчут; слишком далеко – мы дрожим от одиночества.

Рация снова включается.

Говорят по-немецки. Пассажир говорит, что принимает звонок и слушает. Значит, именно здесь, под этим деревом, и в компании незнакомцев я узнаю, жива ты или есть другой вариант. Я прошу Ико, Убака, Корде и Фризона, моих единственных богов, заступиться за нас. Умоляю вас, мои волки. Пока ничего не решено.

Водитель, который до этого почти не обращал на меня внимания, присоединяется к нам, ко мне и мужчине, который меня успокаивал. Он что-то говорит, чтобы меня отвлечь, я его не слушаю и отступаю в сторону. У меня на уме только одно слово. Tot[41]. Я помню, в старшей школе на уроках немецкого мадам Вольф мы читали и перечитывали историю о мертвой лошади. Я жду этого слова, подстерегаю его и брошусь на него, чтобы он сказал что-то другое. Я всматриваюсь в глаза спасателя, который слушает и тихо отвечает. Словами можно ввести в заблуждение, но то, что их окружает, движение век, сжатие губ, мы считываем сразу. Лжет все, кроме тела.

Разговор замирает, рация издает медленный завершающий гудок. Погребальный звон?

– We just got the helicopter crew on the radio. Your wife is polytraumatized and severely injured. They found her very agitated and had to sedate and intubate her. It’s a vital emergency. She is being transferred to Bolzano hospital[42].

– …

Чтобы сказать, что человек умирает, произносят фразу «состояние, угрожающее жизни».

Ты жива.

Но еще утром смерть была более отдаленной.

Наша широкая жизнь превратилась в тиски. Меня тошнит, дыхание сбивается, болит голова. Внезапно. Это от того, что я узнал, что ты была в возбуждении. Не существует тридцати шести способов умереть. Либо принимаешь смерть, ждешь, и все в теле успокаивается. Либо отказываешься, борешься, и все превращается в страх. Я представляю, как ты кричишь, и это хуже, чем если бы я тебя видел. Когда мы воображаем, мы стучимся во врата ада. Вероятно, тебе было страшно, больно, ты чувствовала себя одинокой, беспомощной и покинутой. Я был рядом с тобой во время стольких пустяковых событий, а в главном я уклонился.

Спасатели говорят, что пора идти.

Что меня ждет?

Вероятно, лицо того, кто подавлен, имеет безошибочные черты. Я не знаю, как выгляжу, но прохожие пристально смотрят на меня. Особенно дети, которые еще не стесняются.

Я начинаю этот бесконечный разговор с эволюции, с твоего состояния, моего состояния, шансов, которые у нас остались или которые сокращаются. По сравнению с нашей ситуацией минуту, пять минут назад, час назад это хуже или лучше? Я сажусь сзади справа. На данный момент я просто сбавляю обороты. Я чувствую, что ты уходишь еще дальше.

Водитель спрашивает, хочу ли я спуститься прямо к нашему грузовику или забрать что-нибудь по пути. Я отвечаю, чтобы он проехал к «Мальге». Твой велосипед там, он частичка тебя. Там будет та бутылка с водой, к которой ты прикоснулась утром губами и которой ты поливала меня сзади, говоря: «Разве сегодня обещали сильные ливни?!» Еще слишком рано убегать от всего, что напоминает о тебе. Здесь мы пережили только сладкие моменты, и их след мог бы облегчить твои страдания. Там будут хозяйка гостиницы и маленькая девочка, и мне нужно видеть людей, которые видели нас вместе. У меня есть только один ответ жизни, которая, не знаю почему, с самого утра намеревается разлучить нас навсегда: зеркало, в котором можно увидеть нас вдвоем.

Д+16

– Курмайёр, Италия!

– В следующий раз мы проедем здесь по пути домой.

– Думаешь?

– Я уверена, что в конце концов мы захотим ненадолго вернуться в Италию.

– Там тоже есть Малый Сен-Бернар. Или Фрежюс.

– Да, но «Реле де л’Анж» и его антипасто есть только здесь.

В двух словах, это был наш разговор, я помню его и снег. Это было началом путешествия. Мы были правы, делать прогнозы бесполезно, пустая трата энергии. Никогда не знаешь. Мы размышляли о характере нашего возвращения во Францию, просто из любопытства. С тех пор «Реле де л’Анж» закрылось, и это говорит о том, что ничто не стабильно.

Я во Франции, мне грустно, это было предсказуемо. Но я один. Мы бы могли представить себе безумное возвращение, но не зашли бы так далеко. Я выпил последний эспрессо перед туннелем Фрежюс на станции Тамойль, словно желая сказать Италии, что мы (я позволил себе говорить от нашего имени) не сердимся. Какой смысл обижаться на землю? Но