Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

не специально, но в этом районе мы уже останавливались, когда возвращались из Доломитовых Альп: Сильвен, ты и я. Люди открывали двери локтями, ногами, мы успели вернуться домой до того, как из-за ковида закрылись границы. Италия была очагом эпидемии в Европе, что принесло нам статус «нулевых пациентов» в Савойе и большую популярность в деревне. В туалете я рассмеялся в одиночестве, смех – это приятно и хорошо. Я вспомнил, как мы с Сильвеном мочились в два соседних писсуара, и только у меня сработал слив. Я сказал, что ему нужно выйти вперед, подвинуться, чтобы его заметили, и мы хохотали, как сумасшедшие. Мы, мальчики, мерились своими причиндалами, пока они не высохнут. Перед сном я повернул голову на восток и пожелал тебе спокойной ночи через небо. Не в силах сомкнуть глаз, я достал один из тех журналов, которые люди берут с собой в поездки, но никогда не читают, поскольку слишком заняты жизнью. Статья о реставрации Нотр-Дама, в которой обсуждались стрельчатые арки – поддерживающие его элементы архитектуры. «Стрельчатый», какое красивое слово для того, что противостоит обрушению. У тебя же «стрельчатые арки» – это дуги твоего нервного тока, они сломаны по-настоящему. Врачи часто говорили мне о твоих «арках», давай помолимся Божьей матери или следующей синице, чтобы они стали опорой твоего сохранения. Я мог бы листать журнал о ловле форели, и он все равно рассказывал бы мне о тебе.

Утром я позвонил убедиться, что ты уехала. В нашей постели обнаружилась божья коровка, и я выпустил ее в высокие травы Пьемонта.

На дорогах Морьена и Грезиводана было уже не так весело.

Я снова оказался в знакомых местах. Здесь придется столкнуться с прошлым лицом к лицу, и это будет не самая легкая битва. Всюду эта пелена: «здесь были мы», я снова вижу тебя, а мы еще не знали. Но ты в этих местах побывала. Несколько часов, скажем, два дня и три ночи, я верил, что ты умрешь, все к этому шло. Я вложил в себя эту идею, и ее достаточно, чтобы сделать потрясающим и сказочным любое место, где мы были вместе. Заправочная станция в Кролле, сразу после начала платного участка, если ехать из Шамбери, я именно поэтому там и остановился. Проведя вечер в Гренобле, мы заезжали туда и приводили себя в порядок. Возле автоматов с кофе я снова вижу тебя. И это превращает бездушное сборное сооружение в величайший дворец.

Мне сказали, что ты прибудешь в университетскую больницу Ла-Тронш в 15:30. Все твои перемещения были расписаны по минутам, я их получил по электронной почте. Сейчас шесть вечера, тебя нет, и, конечно же, худшие предположения достигают своего апогея и заглушают любые другие объяснения. Неопределенность точно предпочтительнее. Чтобы унять тревогу, я поднялся в твое отделение, на седьмой этаж. Каждый раз, слыша французскую речь, я оборачивался. Я впервые воспользовался лифтами, объявления в которых скоро буду знать наизусть, представился на стойке регистрации, тебя ждут, медсестра показала мне палату, в которой ты будешь одна, и, чтобы меня успокоить, добавила, что за тридцать лет своей карьеры ни разу не видела, чтобы репатриация произошла вовремя. Я спросил ее, какие будут часы посещения. С полудня до восьми вечера. Мы удвоим время нашей совместной жизни.

Мне показали лифт, на котором тебя поднимут, и я сел на пол. Я закрыл глаза и на пару минут задремал. Я никогда не теряю надежды проснуться утром двенадцатого августа.

И вот тебя привезли.

В сопровождении врача, медсестры, носильщика, в надувном коконе, прикрепленном к твоему телу. Ты меня замечаешь, говоришь «ку-ку» и сразу становишься веселой. Ты ничего не ожидаешь, но то, что я оказываюсь за каждой дверью, которую тебе открывают, в Италии, Франции или где угодно, кажется тебе само собой разумеющимся. Забавно, как ты это делаешь: все, что приближается, тебя радует, но словно ничто тебя не удивляет. Иногда я завидую той доле невинности, которую таит в себе твое не до конца пробудившееся сознание. Но тут же часть меня подсказывает взять на себя все остальное, и приходится передумать. Я пытаюсь сделать нашу встречу обыденной, сдерживаю рыдания и улыбаюсь тебе.

– Ты в порядке?

– Мы много смеялись!

– Это да, – подтверждает врач.

– Мы видели Женевское озеро и Эйфелеву башню.

Лица напрягаются, чтобы перенести тебя с носилок на то, что будет служить тебе койкой. Напряжение до того заразительно, что доходит до моего живота. Десять человек суетятся вокруг тебя, координируют свои действия, словно из Италии вернулась сама Мона Лиза.

Приходит молодой врач-стажер и закрывает дверь для первого осмотра. А когда выходит, сообщает мне, что у тебя все хорошо, ты отлично справилась. Ну, я не знаю.

Я могу войти и повидаться с тобой. Мы больше не смеемся, нам не до шуток. Мне достались твои слезы, и это звание я не передам никому. Ты до смерти напугана, ты больше не чувствуешь ног и у тебя нет никаких сокращений. Для тебя все кончено, это из-за неправильного положения в самолете. Я повторяю объяснения врача и последствия нескольких часов в тесной капсуле, которая сковывает в той же степени, в какой и защищает. Завтра будет лучше, я же тебе вчера это говорил. Я жду почти час, пока ты успокоишься и более или менее притворишься, что веришь мне. Измученная, ты засыпаешь.

Я мог бы пойти ночевать к десяти приятелям, но сворачиваюсь калачиком в фургоне. Гренобль летом – пекло, но разговаривать с людьми было бы еще более удушающе. Я вымотан, эта репатриация, я придал ей огромное значение, и она действительно важна. Бабушка Симона сказала бы: «Вот и хорошо, что все сделано». Но она не знает. Она до сих пор думает, что ты путешествуешь в своем трейлере. Она представляет тебя свободной, и это к лучшему. В тысяча девятьсот сорок пятом она потеряла дочь Даниэль, и тридцать один год спустя перенесла свою любовь на внучку Матильду. Иногда любить – значит молчать.

Наконец-то я связался по телефону с Кристофом Рюлем. У него спокойный голос и достаточно пиренейского акцента, чтобы напомнить, что жизнь может быть забавной. Пиренейцы – как квебекцы: будь то самый выдающийся доктор или самый усердный могильщик, когда они с нами говорят, мы ждем шутки. Мы договариваемся встретиться в течение недели. «Самое трудное позади, самое долгое впереди», – говорит он мне. Эта фраза настолько шаблонна, что проскользнула через потайной ход, доступ к которому, как я думал, знаю только я. Я ее принимаю.

Д+17

В холле