Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон

угощать кого-нибудь обедом. Я сказал, что сберег деньги, живя в заброшенном доме за Грин-стрит вместе с восемью-девятью другими бродягами, главным образом молодыми, лишенными корней придурками. Она была довольно простой и невзрачной, но очень милой. После работы пошли к ней домой, я час простоял под душем, надел пижаму ее мужа, пока она стирала мою одежду. Они расстались, получают развод. Ей было лет тридцать пять, немножко слишком плотненькая на мой вкус, но, как ни странно, она оказалась лучшей в моей жизни любовницей. Абсолютно открытая, честная, без всяких гнусных сложностей, свойственных молодым девушкам. Уходя через неделю, я не чувствовал особой потери, потому что никогда не был по-настоящему к ней привязан, – все, как у очень взрослых людей, милый прощальный поцелуй, обратно через залив в автобусе, как минимум, на десять фунтов тяжелее от приличной еды, пахнувший мылом после ежедневного душа. Сытый.

Странно со старшими женщинами, я имею в виду тридцати пяти-, пятидесяти- и шестидесятилетних. Очень приятно, когда тебя ценят, не приходится часами упрашивать, чтоб добраться до табакерки. Я вовсе не хочу их унизить, это просто наблюдение, сделанное в возрасте двадцати одного года. Никаких долгих мучительных свиданий с невинными ласками, известными под названием «динамо», после которых тащишься домой с безумными болями. Возбудился и не получил облегчения. Теперь, наверно, это реже случается, норочья культура приобрела полный размах. Помню, стоял я в книжном магазине, прочитав от корки до корки «Лолиту» за два часа, потом с остекленевшим взглядом вышел на улицу рьяным полноценным нимфеткоманом. Сила литературы. Или, как говорит Ухоплет в «Поминках по Финнегану»: «Я усвоил все правила игривейшей из игр от своей старой нянюшки Ады». Всем известно, как сладки крепкие юные безупречные загорелые или розовые тела, персик мельба, креп-сюзетт. Но тут требуется донжуанская карьера, на которую уходит куча времени, да и есть нечто подозрительное в постоянном желании пробивать непробитое. Боб говорит, я первый, я первый, я первый, словно открыл страну или вакцину. Археологический инстинкт, по-моему. Упрашивают елозить, не вспахивать, а разве можно быть неадекватным, когда одним из первых покрываешь телку. Помню, за год до отъезда из Барстоу на автобусе после полуночи сквозь невидимую зелень долины Сан-Хоакин сижу рядом с девушкой только что из Вегаса, полупроституткой в белом атласном платье, на высоких стаканных каблуках. Длинные смуглые ноги. Не пойму, зачем я это делаю, сказала она после часовой болтовни, и мы принялись обниматься. Я обжег пальцы, держа сигарету во время великолепного французского поцелуя. Не бросать же на платье. Трудно действовать на автобусном сиденье, ничего невозможно, кроме ее искусной ладони. Недовольно бормочущие старшие граждане окружали нас в темноте. Три мои пальца мокрые, зализан ожог, – революционная медицина, исцелился к рассвету.

Вернувшись в «Висячие сады», я обнаружил кражу спального мешка. Пошел к Бродвею и Коламбусу с приятелем из Альбукерка, выпросив достаточно денег на еду, коробок спичек и галлон вина. Неделей раньше мы украли галлон вина в бакалее, но при этом пришлось бежать во всю мочь десять кварталов через Чайнатаун, где друг мой потерял сандалию. Припрятали еду, кроме пачки сладких рогаликов, травки, вина, и взобрались на башню Койт[51], чтоб устроить в кустах пикничок. Залезли на жуткую высоту, одновременно выпивая и глядя, как далеко внизу из дока пятится гигантский корабль «Мэтсон лайн». Однажды все это будет твое, Мей Лу. Все. Двое полицейских направились к нам в кусты, и Уолтер проглотил последнюю плотву. Чем, ребята, вы тут занимаетесь? Любуемся городскими красотами, офицер. Поистине, вид прелестный. С полицией лучше кокетничать, им это часто льстит. Возможно, бывшие морские пехотинцы, но помнят буйные игры в палатках бойскаутов. Уолтер отлично с ними обошелся – они двинулись на поиски настоящих преступников, то есть нас, когда Уолтер предложил прочесть свое спонтанно написанное стихотворение «Мужчины в синем». Посоветовали убираться оттуда, пока нас не обчистили. Боже, сколько опасностей в этом городе, сказал я.

Мы спустились с холма к бубличной, где один английский репортер угостил нас пивом и салатом с макаронами за реальное унижение недавно превозносимого сан-францисского Ренессанса. Уолтер сообщил, что настоящий Ренессанс в Канзасе, пускай поторопится на следующий самолет, а то кончится. Я снова быстренько заказал салат с макаронами, пока патрон не улетел. Мужчина в официальном костюме, сидевший за соседним столом, прятался за газетой. Мы известили репортера, что это федеральный агент по наркотикам и что его, как англичанина, могут депортировать, ибо у него в кейсе полный килограмм. Вышли, несколько часов простояли на углу перед магазином, разговаривая с безымянными знакомыми. Самым интересным из них был Билли Прыщ, который часто угощал нас едой за компанию. У него была законная жена, работавшая по договорам за пятьдесят долларов. Он несколько раз выдавал мне двадцатку, напоминая, сколь тяжким трудом заработаны деньги. Еще были у Билли две студентки колледжа, попавшие в тайный бордель в Чайнатауне, где, по его словам, их продержат по крайней мере два года.

К тому времени он сможет на них положиться, будучи единственным белым, кого они вообще видели. Заявил, что обычно заколачивает пять сотен в день, чему я верил, а торговля героином давала, как минимум, сотню; он всегда был прекрасно одет. Как-то вечером я обедал с ним и с его женой, причем мы почти все время обсуждали ночные колеса. Билли твердил, что пока его жене платят деньги, о'кей, но если она когда-нибудь с кем-нибудь ляжет в постель бесплатно, получится адюльтер, который требует наказания. Эта мысль возмутила мою протестантскую душу. Поистине поганый народ, я это вижу и все же беседую с ними. Она хохотала, рассказывала про «джонов», ни у одного пузатого клиента вообще никогда не стоит, а им хочется, чтобы друзья их считали гигантами. Легкая работа, говорила она, причем ее обязательно просят никому ничего не рассказывать. Кому можно рассказывать? – громко недоумевала она. Я ушел, разозлившись из-за студенток колледжа, попавших в ловушку. Билли говорит, должны привыкнуть, ждать его еженедельных визитов, но, если как-нибудь смоются, он их «порежет», – значит чиркнет ножом или бритвой по носу, по верхней и нижней губе сверху вниз. Врачу нелегко аккуратно зашить, а Билли говорит, что так принято делать с особо упрямыми шлюхами. Пожалуй, никогда в жизни мне не было столь омерзительно. Бедные девушки перед очередью китайцев. Дышат чечевицей. После того вечера я избегал Билли.

Мы, прислонившись к машине, говорили о миссии Св. Антония, где ежедневно в полдень подавался бесплатный ланч. Некоторые бродяги брали с собой бидоны, чтобы унести домой еду, не поместившуюся в