Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
Черный «Ленд Крузер» остановился у переезда по эту сторону, а белый джип успел переехать и остановился на той. Антон выскочил, но стоял как столб, не понимая, что он сделал и что ему делать теперь. Судья открыл заднюю дверцу и смотрел в сторону переезда, но не выходил, а мотор продолжал еле слышно работать. Оба видели, как поднялся Эд, тоже еще ничего не понимая и пошатываясь, но Настя неподвижно лежала на рельсах рядом с мотоциклом с той стороны, откуда шел поезд – уже был слышен его звук, переходящий в скрежет: заметив людей на рельсах, машинист начал экстренно тормозить.
Из «Ленд Крузера» выскочили Идрисов, Захарченко и Юнатов. Ветер нес между рельсов голубые и белые бюллетени. Юнатов бросился на пути и перед носом у скрежещущего поезда успел вытолкать Настино тело дальше и накрыть его своим, но ее кисть осталась на рельсе, и с этим ничего уже нельзя было сделать. С воем и скрежетом громадный электровоз переехал Настину кисть, отбросив Юнатова пахнувшей дегтем жаркой волной в сторону вместе с ее телом, которое он обнял, протащил метров двадцать мотоцикл, оттеснив его тоже вправо, и остановился. Пассажиры первых вагонов, прильнув к окнам, глядели на патлатого рыжего мужика, ползущего по щебню, и на два лежавших тела – у одного из них, худенького, из руки, как из пожарного рукава, лилась алая кровь.
Поезд больше не скрежетал, а крики ужаса из вагонов не были особенно слышны, пока там кто-то не разбил изнутри окно.
– Скорей, пока никто не успел запомнить наш номер! – крикнул с этой стороны Идрисов. – Пока пассажиры смотрят в ту сторону…
Захарченко вовсе не был уверен в правильности такого решения, но подчинился, и «Ленд Крузер», быстро развернувшись, уехал.
С другой стороны Эд нашел очки, у которых одно стекло выскочило и потерялось, а другое треснуло, водрузил их на нос и теперь рвал ковбойку, чтобы сделать из нее жгут. Машинист спускался по лесенке с локомотива. Юнатов поднялся вместе с телом Насти – она была без сознания; следом, прихрамывая, – видимо, ушиб колено, заковылял Эд. Они распахнули заднюю дверцу джипа и запихали туда Настино тело – кровь сразу же залила листы дела, разлетевшиеся по сиденью, бежевую кожу сиденья и забрызгала рубашку судьи, вжавшегося в дальний угол сиденья. Они пихали Настю дальше, и Эд уже перевязывал ей руку выше локтя, чтобы остановить кровь.
– Отвертка какая-нибудь есть в бардачке? – крикнул Юнатов, но уже и сам без спросу влез в бардачок и обнаружил там револьвер с длинным стволом, видимо спортивный. Это было то, что нужно, и он передал его Эду – они сейчас отлично понимали друг друга – Эд сунул ствол в петлю самодельной повязки и туго закрутил – кровь перестала течь.
– Быстро из-за руля! – крикнул Юнатов Антону, пихая его на правое сиденье и сразу газуя – двигатель продолжал работать, и машина рванула с места. – Говори, как ехать в больницу, и звони пока туда, у тебя телефон с собой?.. Звони, сука!..
– В объезд теперь придется, – сказал, приходя в себя, Антон. – Шесть километров до следующего переезда. Честное слово, я не хотел…
– Молчи, сука! Звони!..
– У вас камера разбита, – сказал Журков, пытаясь поймать взгляд Юнатова в зеркальце у того над головой. – У меня на крыле тоже вмятина, наверное, придется менять, но камеру вашу точно в утиль.
– Что? – не сразу понял Юнатов, машинально чуть притапливая тормоз.
– Остановите, высадите меня тут, – сказал Журков. – Я дойду пешком, я знаю дорогу. Я должен быть рядом с дочерью. Документы на машину вот… – Он достал и положил между передними сиденьями бумажник. – Там и деньги, тысяч тридцать должно быть. Отдайте врачам…
Юнатов остановился у обочины, и Журков вышел. Антон дозвонился до кого-то в больнице и кричал:
– Михалыч! Михалыч, ты у себя? Готовьте операционную, у нас девушке на переезде поездом руку оторвало! Что?.. Потом объясню, мы минут через десять будем…
– God, it’s like a scary movie. But I can’t see anything with my broken glasses[28], – лопотал Эд, укладывая голову Насти себе на колени и прислушиваясь к ее дыханию.
– Жива? – спросил Юнатов. – Live?
– Yes, she is alive, but we must hurry[29].
– Не впутывайте меня в это дело, если возможно, – сказал судья Юнатову уже снаружи. – Я вообще не должен был быть здесь. Все, что понадобится, я оплачу тогда уже оттуда. Операцию, любое лечение, реабилитацию…
– Идите на хуй! – сказал Юнатов и нажал на газ.
А судья стал перебираться через рельсы. Тут пути были проложены выше дороги, и надо было лезть вверх, зато от стоящего поезда и всего этого незапланированного кошмара было уже далеко.
Глава 11
На избирательном участке повисла тишина: избирателей нет, сонно. Табурет возле рояля был пуст, часы показывали три. Затеева перебирала ноты, иногда что-то мыча под нос, как будто мелодию, завуч читала модный журнал, Лаптева и Шитова дремали, Даша вязала, тихонько тренькая спицами.
– Тихо как, – сказала Лаптева, не открывая глаз. – Как будто чего-то не хватает.
– Сама попросила детей отпустить, – ответила Шитова. – Сейчас он бы сыграл что-нибудь или просто на табуретке вертелся.
– Это Насти не хватает, – сказала Даша, не отрываясь от вязанья.
– Правда! – удивилась Лаптева. – Ведь какая же вредная зараза, а без нее как-то не то. Вот и Артем у меня такой же: как дома хулиганит, так чтоб ты сдох, а как папаша его забрал летом к себе в Херсон, так словно мне ногу или руку отрезали…
– Соскучились? – спросила завуч и перевернула страницу. – Она нам еще устроит, даст жару. Голоса до утра пересчитывать будем.
– Выходит, я совсем одна здесь? – спросила Даша. – А где папа, где Эд? А если вдруг?..
– Ну ладно, а мы на что? – проворчала Шитова. – Сроднились уже. Мы тебя бросим, что ли?
За окном раздался топот, будто шла рота и чуть ли не в ногу. Протопали в коридоре, и на участок ввалилась толпа молодых мужчин, одетых в одинаковые спортивные костюмы. Они рассыпались по четырем столам с буквами, показывали удостоверения и еще какие-то листки, расписывались в журналах, брали бюллетени и бежали к урнам.
– Это же карусель! – восхищенно сказала Даша, даже не делая попыток им помешать. – Мне Блямба рассказывала, но я
